Марион и ее подглядывающая чаша вызывали у Астрид лишь презрение. Но сейчас она встала у ее плеча и смотрела во все глаза. Теперь лишь одно могло пробудить интерес колдуньи – безжалостные законы жизни и смерти. Марион знала, зачем та пришла: хотела увидеть, как Дана умрет.
Когда вошла Смерть, Астрид зашипела. Смерть явилась в виде облачка пушистого черного дыма, паутиной повисла в стерильных углах палаты, поглядывая на женщину на койке одним хитрым глазом.
Дана бесстрашно посмотрела в лицо псу Смерти. Она, кажется, его узнала. Губы ее шевелились, но за гудением аппаратов и грубыми испуганными голосами людей, пытавшихся удержать дух внутри тела, ее слов было не расслышать. Никто не понимал, что все сейчас зависело лишь от исхода этой игры в гляделки.
На фоне огненно-рыжих волос кожа Даны белела, как манная каша. Она вцепилась себе в волосы и потянула.
Она начала тужиться.
Перед тем как Айви очнулась, мир на миг стал пористым. Когда его ткань натянулась, я увидела позади великое зияющее ничто и перестала бояться, потому что почувствовала ее. Ради нее я должна быть храброй.
Есть магия предметов, симпатическая магия, зелья, сглазы и заклинания. Есть магия добрая, а есть такая жестокая, что творить ее – все равно что хвататься за лезвие ножа голой рукой. А есть магия, рожденная из чистой воли, безмолвная магия. Хотя воля не может быть совсем без примесей: к ней всегда примешивается горе, страх и любовь во всех ее формах.
Призвав на помощь всю свою волю и свое истерзанное сердце, я потянулась к существу, барахтающемуся и борющемуся внутри меня.
Существо – дитя – судорожно металось в своей оболочке. Оно боялось. Я знала, чего оно боится, и снова взглянула на черного пса, который часто дышал в углу.
Пес повернулся вокруг своей оси. Потом проскользнул сквозь ослабевшую ткань мира, просочился, как дым. Когда он ушел, я снова заговорила со своей девочкой.
И Айви пришла. На ее голове алел красный петушиный хохолок, глаза яростно пылали, словно она собиралась подать жалобу на все происходящее – яркий свет, внезапный холод, огромный необъятный мир. Сразу она не закричала – пуповина обвилась вокруг шеи, как двухрядные бусы. Но увидев ее, я сразу поняла: мы не умрем.
Когда ее наконец отдали мне, и я смогла ее обнять, я сжала ее, словно мы были двумя половинками грецкого ореха, двумя сросшимися косточками.
Осознание пришло ночью. В одну из первых ночей, что тянулись бесконечно, в хрупкие часы, освещенные сиянием звезд. Я кормила ее перед рассветом – мне казалось, что я единственная во всем мире не сплю, – и страх за то, что я наделала, вдруг захлестнул меня с головой. Я испугалась, что могла изменить Айви, ее природу или биохимию. Потянувшись к ней тогда, вложив в этот порыв всю свою любовь, волю и магию, я могла пробудить что-то, что должно было остаться спящим.
Я представила это с ужасом и гордостью. С годами тревога ослабла, но так и не угасла полностью. А когда Айви исполнилось шесть лет, мои подозрения подтвердились.
Айви Чейз было шесть лет. Она любила уточек, пироги со сливками, обожала рисовать и прыгать на малиновом батуте. Впрочем, последнее она делала всего один раз в жизни – на дне рождения своей подруги Шоны.
С того дня она засыпала и каждую ночь видела во сне малиновый надувной замок. Уже целую неделю она наводила в нем порядок, и сегодня он наконец достиг финальной стадии совершенства. Он был огромным и возвышался над ней, как корабль. Внутри пахло ванильным кексом. Травка вокруг замка была такой бархатной, что Айви не удержалась, наклонилась и провела ладонью по мягким силиконовым травинкам. Если бы мама увидела, какой прекрасный это замок, она бы поняла, что на день рождения Айви нужен точно такой же.
Ее тело во сне запульсировало осознанием. А почему, собственно, мама не может увидеть замок? Она же здесь, совсем рядом, в комнате напротив.
