Герой Плотникова - Василий - следуя поверью, каждое утро черпает из колодца ведро воды и выливает: колодец должен быть живым, иначе замутнеет. А второй старик, тот, напротив, ходит к колодцу со своим чайником - так всю жизнь с чайником для себя и проходил.
Бабка периодически отправляется с авоськой за хлебом в ближайшую деревню, берет на всех.
Так они и живут втроем, на берегу реки, забытые всеми.
Совершенно дивную, душу переворачивающую музыку написал к "Осенним снам" великолепнейший ленинградский композитор Андрей Петров. Записывали в Ленинграде, из-за аварии в тон-ателье студии записи отключили отопление, и было холодно, как, наверное, в блокаду. Сидевшим в пальто оркестром дирижировал друг Андрея - грандиозный музыкант, талантливейший Евгений Колобов. Один великий Колобов не обращал внимания на холод и дирижировал в костюме, весь погруженный в музыку.
"Давай поженимся"
А потом случилась у них эта история "давай поженимся", когда Новиков предложил Макаровой "поджениться": вдвоем-то легче, не так тоскливо. Она и отвечает:
- Не могу. Я пойду у него спрошу.
- У кого?
- У портрета.
И эта сцена, когда она подходит к портрету мужа (муж-то на самом деле погиб с ребятами на ее глазах), спрашивает разрешения и потом долго внимательно смотрит, сыграна была блестяще. Возвращается и неожиданно говорит:
- С тобой, Василий, жить буду.
На что Новиков восклицает:
- Ну, прямо комсомольская свадьба! Я ей предлагаю руку и сердце, а она мне общежитие!
Стали они жить вдвоем с Василием, а Новикова, заболевшего, забрали в больницу.
Снимали в обычной деревенской больнице, не украшали, ни, напротив, страха не наводили - вот как оно было, так и снимали.
Он там маялся и, не выдержав, однажды ночью сбежал, пришел к ним: "Примите, Христа ради, к себе. Не могу!" Умирать пришел. Попрощался с братом невесты, признал всю свою вину греховную, пошел, лег - и все.
Картина очень тонкая, глубокая по драматургии, и блистательно, с точки зрения актерского мастерства, работали и Макарова, и Новиков, и большущий, с огромными ручищами Плотников, который во время съемок спрашивал, можно ли картошечки набрать. Набирал в картонный ящик картошки и посылал в Архангельск.
Коза
Нужна была коза, которую Галина Климентьевна Макарова в кадре подоила бы. Привезли козу - брыкается, не слушается, не дается. Я, впав в очередной режиссерский транс, давай помогать, показывать, как нужно бы взяться, как доить. "Умею я это делать, умею!" - говорит Макарова. А подойти к ней не может - та не подпускает.
- Э-э, - говорит Галина Климентьевна, - не крестьянские вы дети, не знаете, как козу выбрать. Надо выбирать по хозяйке: вот если стоит бабушка чистенькая, скромненькая, тихая, то и коза точно будет смирная. А если хозяйка растрепанная, нервная, размашистая, то у нее и коза такая. Тебе, деточка, понятно? - обращается она к ассистентке.
- Да.
Ассистентка поехала. Вскоре привозит и козу, и старушку. Точно, как Галина Климентьевна сказала: бабушка аккуратненькая, беленькая. Поставили козу - безропотно стоит. А Галина Климентьевна погладила ее, покормила, что-то ей пошептала, между рогами почесала - все, они уже подруги. И давай доить - только цзынькали в ведро струйки молока.
Галина Климентьевна знала все, светлая ей память.
"Ну, правильно, я же умирал"
Вспоминая картины и артистов, думаешь: "Боже мой, как ты, порою, был отчаянно смел!"
Снимали мы смерть героя Бориса Кузьмича. В комнате кромешная тишина. Поставили камеру, направили ее на лицо, с небольшим поворотом, чтобы не было видно пульсирующей артерии. Сам я нахожусь с противоположной стороны - так, что мне видна другая.
- Я скажу, когда можно снимать, - говорит Новиков.
Подождали.
- Борис Кузьмич, можно?
- Давай, - отвечает, не открывая глаз.
Включилась камера... И я вижу по его лицу, что происходит нечто фантастическое: действительно умирает человек. Я вдруг перестаю смотреть на лицо и переключаю все свое внимание на артерию: она начинает пульсировать медленнее, медленнее, еще медленнее и еще медленнее..., и вот уже колебаний не видно вовсе. Я пугаюсь.
- Стоп! - говорю. - Борис Кузьмич, мы сняли!
- Ну и ладно! - отвечает он весело. - Нормально получилось?^
Я говорю:
- До инфаркта меня чуть не довели!
- Чего?
- Да у вас ведь сердце останавливалось.
- Ну, правильно, я же умирал.
"О, Боже мой! - думаю. - Какой силы актер, какого глубинного перевоплощения!"
Я ведь мог запросто снять портрет, показать, что умер и умер, а он артист такого уровня, что физически вошел в процесс приближения к смерти. О, Господи! Какая должна быть у человека внутренняя силища, ведь больной, диабетик... Непостижимо.
Позже Борис Кузьмич не раз говорил мне, что это одна из самых любимых его ролей и самая трагическая.
"ПЛАЧ ПЕРЕПЕЛКИ"
Как начиналась война
Пришла нам с Иваном Чигриновым в голову мысль сделать по трем его книгам - "Оправдание крови", "Свои и чужие" и "Плач перепелки" - многосерийный фильм.
