— Ладно, — Кара поцеловала пальцы, засияв глазами. — Вернешься к нам? Ну, к Мэйсон.
— Да… если она будет не против.
— А… почему ты перестала у нее оставаться? — и снова отвела взгляд — в сторону и чуть вниз, словно ее вдруг исключительно заинтересовало обнаженное бедро Кэлен. Впрочем, похоже, и правда заинтересовало, ибо Кара принялась водить по нему кончиками пальцев, пробуждая тело Кэлен, запуская мурашек по коже и легкие вибрирующие ручейки — под кожей. — Я вчера ночью очень расстроилась, когда поняла, что тебя у нас нет… Ты из-за меня не осталась, да?
— Я… я боялась встретиться с тобой, да, — Кэлен снова погладила её по щеке, чуть надавила, заставляя повернуть голову, посмотреть в глаза: — Я очень рада, что ты пришла, милая. Рада, что ты здесь. Скучала по тебе.
— И я… скучала по тебе. Очень.
— А чем занималась вообще вчера?
— Ну… — покосилась на Кэлен, а по губам промелькнула тень улыбки. — Страдала, в основном.
— Страдала? — Кэлен снова расплавилась от нежности. И жалости.
— Да, — и посмотрела в глаза, смущенно, робко. — То злилась — на тебя, потом на себя, то изводила себя страхами — что ты обиделась, никогда меня не простишь, что я потеряла тебя… что ты не захочешь теперь быть со мной, — улыбнулась сквозь тяжелый вздох. — А больше всего плакала…
— Плакала? — сердце Кэлен даже не сжалось, нет, — его скрутило, словно выворачивая на изнанку, разрывая… показалось, она даже услышала треск рвущихся тканей. И грудную клетку пронзило острой, почти невыносимой болью. Кара плакала. Из-за нее, из-за Кэлен, плакала ночь напролет — наверняка же, ну! Говорит, злилась. Ага, да. Она, Кара, злиться-то не умеет, уж Кэлен успела в этом убедиться за время их общения. Видимо, в этой странной паре — Кара-Мэйсон — умение злиться целиком досталось последней. А Кара… злилась, как же. Плакала она. Кэлен же… Кэлен Амнелл в это время спала и смотрела кошмарный сон — сон, в котором видела Кару убийцей маленьких девочек, да. А затем она, Кэлен Амнелл, утешалась в объятиях Мэйсон. Той самой Мэйсон, что тоже была причиной слез Кары…
Лицо исказило мучительной судорогой — оттого что к невозможной, невыносимой жалости, отзывающейся болью в сердце, добавился жгучий — и тоже едва переносимый стыд. Кэлен даже зажмурилась — смотреть в глаза Каре было стыдно. Невозможно, невыносимо стыдно. Захотелось исчезнуть, раствориться, просто перестать быть, существовать. Или хоть отменить вчерашнюю ночь… и утро. Да, вот вернуться бы туда и все, все сделать по-другому! Позвонить Каре… Вот какого черта она, Кэлен, ей не позвонила вчера, а? Как она могла допустить, что её любимая, солнечная Кара плакала всю ночь? Кэлен уже почти ненавидела себя… Проглотила, с усилием, растопырившийся в горле ком, сотканный из стыда, боли, жалости и этой вот злости на себя, прошептала пересохшими вмиг губами:
— Милая моя… прости меня…
— За что? — кажется, Кара искренне удивилась.
— За то, что ты плакала.
— Кэлен? — она изумилась еще сильнее. — Это не твоя вина. Я, я сама виновата! Я ведь не удержалась, нарушила договор… мне и отвечать. И, — она снова запыхтела сердито. — Хватит уже об этом говорить! Я люблю тебя, и ты не обижаешься на меня, не отказалась от меня. Ты со мной. Любишь меня. Это все, что мне нужно. Господи, Кэлен, да это… ты не представляешь, как это много для меня! И… у меня ведь нет в этом опыта… ну, в отношениях. Ты… с тобой… впервые у меня что-то, что можно назвать отношениями. Я косячу, конечно…
— Кара… — Кэлен улыбнулась. А в груди потеплело, и сердце словно бы отпустило из выкручивающих болезненных тисков.
— Не жалей меня! — поморщилась досадливо, а затем и вовсе опрокинулась на спину рядом с Кэлен, прижала ладони к глазам. — Черт! Я слишком привыкла ни за что не отвечать! Какой с меня спрос — меня ведь как бы нет. Мне не нужно решать проблемы, думать о пропитании… Делать вот все то, что делают обычные, — она чуть повысила голос, произнесла с нажимом: — НОРМАЛЬНЫЕ люди.
— Кара, ты нормальная! — Кэлен тоже пришлось увеличить громкость. — Сколько можно уже так говорить о себе, ну?
— Кэлен, да я не об этом. Я безответственная. Мне двадцать семь, а я все как ребенок, — и повторила с горечью: — Ребенок и есть!
Кэлен вдруг стало весело. Нет, она все так же сочувствовала Каре, жалела, переживала из-за этого её приступа самобичевания… Но при этом — неожиданно, непонятно для неё самой — Кэлен стало весело. Ну, может, оттого что Кара была так трогательно самокритична… так по-детски расстраивалась из-за своей, вполне надуманной — с точки зрения Кэлен, — инфантильности, что Кэлен в очередной раз затопило нежностью, но другой, веселой, радостной такой нежностью. Она пощекотала живот Кары, фыркнула, мысленно обозвав его «пузиком», уточнила с улыбкой:
— Ребенок?
— Да! — возмущенное пыхтение. И в самом деле, совершенно, категорически детское!
— Можно звать тебя малышом? — и снова пощекотала пузико. Хихикнула, не удержавшись. Кара запыхтела громче:
— Кэлен!!!
— А что? Сама ж говоришь, что ты ребенок, — приподнялась, заглянула в лицо — невинно, очень. Кара отвела взгляд:
