— Не получилось? — и... встретилась с солнцем в растерянных зеленых глазах. И увидела, как на губах, вкусных, невозможно вкусных, — уж она-то знает! — и любимых, несмотря ни на что и вопреки всему любимых, появляется улыбка, нет, намек, обещание улыбки. Кэлен улыбнулась им в ответ — не могла не улыбнуться, даже если хотела бы, не смогла — и вдруг… поняла, что именно сделала Мэйсон. Чертова несбиваемая, упрямая, вечно жертвующая собой Мэйсон добилась-таки своего: Кэлен злилась на неё, не на Кару… А Кару… Каре она была рада. Безумно, категорически рада! И ей, Кэлен, уже совершенно, абсолютно не хотелось ничего выяснять, спрашивать, обвинять и судить. А хотелось… чего? Обнять Кару, стиснуть, прижать к себе? Да! Прильнуть к этим сочным, любимым губам, целовать, терзать их долго-долго, нежно, упоительно сладко, тая, растворяясь? Дважды, нет, стократно — да! И почему только губы? Целовать её всю, везде, наслаждаясь, задыхаясь от счастья… Кэлен, улыбаясь, шагнула к ней, и руки протянула:
— Кара...
— Кэлен? — солнце в глазах вспыхнуло счастливым изумлением, засияло. Кара тоже улыбнулась — робко, обескураженно. — Привет, любимая… А мы где? — оглянулась вокруг, и изумление возросло, кажется, десятикратно. Изумление и счастье: — Мы у мамы???
— Ты называешь Анну мамой?
— Ну… да… — она как будто смутилась, опустила ресницы. А в следующий миг вновь распахнула глаза, еще улыбаясь — но улыбка угасала, таяла: — А почему мы здесь? И почему я?.. И который час? — глянула за спину Кэлен, в окно, нахмурилась: — Еще ведь не ночь… что-то случилось? Мэйсон что, уснула в кресле?
Кэлен вздохнула. Застонала мысленно. Вернулись — взрывом, резким, внезапным — боль, обида, непонимание… еще и приправленные досадой на себя: нужно было не стоять тут, не ждать, нужно было подойти, взять Кару за руку, вытащить из кресла, обнять, припасть к её губам… Нужно было сделать это — на три минуты раньше, до того, как Кара задаст эти вопросы. До того, как они, эти вопросы, сотрут, сметут радость… счастье от встречи с ней, с Карой, возвращая боль, обиду, непонимание и… какое-то отчаянное бессилие: теперь Кэлен не могла даже разозлиться на неё — и от этого было совсем тяжело, невыносимо. Покачала головой:
— Нет, милая, она не уснула. Она села сюда, чтобы поменяться с тобой.
— Она… что? — и на лице испуг, нет, паника. Кэлен подавила очередной вздох и — да к черту же игры, ну! — решила не ходить вокруг да около:
— Кара… Мэйсон мне сказала. Сказала, что вы знаете друг о друге. И давно.
— Она что??? — подалась вперед, приподнимаясь с кресла. А паника в глазах вновь сменилась изумлением, искренним, абсолютно, категорически искренним! — Она сказала? Мэйсон?
— Ну, на самом деле, сказала Анна. А Мэйсон я потом допросила.
— Понятно, — опустилась в кресло, опустила голову. Замолчала. Кэлен ждала, разрываясь от обиды и… жалости. Не к себе, нет, к Каре. Та Кэлен, что всем сердцем любила её, свою теплую ласковую Кару, Кару с солнцем в глазах, сейчас просто умирала от жалости. Она, эта Кэлен, не хотела, категорически, задавать вопросы, выяснять, заставлять Кару оправдываться… Она хотела защитить свою Кару от… от чего? Возможно, от гнева — праведного, яростного гнева какой-то из своих частей. От недоверия, что может появиться — да уже, уже ведь появляется, ну! И от вины — если Кара и впрямь в чем-то виновата… А еще она очень хотела защитить себя — от какой-нибудь возможной страшной правды, которую она, Кэлен Амнелл, не вынесет.
Но кроме этой Кэлен, влюбленной, любящей, была и другая. Та, что чувствовала себя преданной, использованной, униженной — и злилась. Она жаждала сатисфакции, она требовала следствия и, конечно же, суда. Она, эта часть, уже взяла весы в одну руку, карающий меч — в другую, и приготовилась восстанавливать справедливость. Она была сильна, намного сильнее той, любящей и жалеющей Кэлен. И Жалеющая могла лишь смягчить, чуть сдержать напор Осуждающей…
Странно, но отчего-то Мэйсон — которую она тоже любит, любит же, ну! — Кэлен не было жалко. Может, оттого, что чертову Мэйсон она привыкла считать сильной, толстокожей, бесчувственной? А Кара – она слабая, нежная, ранимая… Хотя... что, в сущности, Кэлен знает о Каре? На самом-то деле?...
Кара молчала, и Кэлен, устав ждать, приблизилась к креслу, опустилась на корточки, попыталась заглянуть снизу в лицо:
— Милая… мне интересно, почему ты мне не сказала? Зачем обманывала меня?
Кара вздохнула, тяжело, протяжно, бросила на Кэлен быстрый взгляд и отвела глаза в сторону, даже чуть отвернулась. Кэлен накрыла ладонью её лежащую на колене руку:
— Прошу тебя, не молчи. Объясни мне… хоть что-нибудь, Кара! Пожалуйста.
— Кэлен… — голос глухой, тихий, и еще больше отвернулась. — Я… я не знаю, что тебе сказать. Не знаю, — и потянула руку из-под пальцев Кэлен.
— Милая… — Кэлен чуть сжала пальцы, удерживая. — Я ведь люблю тебя. И что бы ты сейчас не сказала, этого не изменить. Просто скажи мне правду. Почему ты скрывала от меня?
Она глянула в глаза — отчаянно, тоскливо — и вновь уставилась в стену справа. Вздохнула:
