Брался Шилль и за другие проекты, однако всякий раз терпел неудачу. В определенный момент он заметил, что то и дело мысленно обращается к вопросу дуэлей. Впрочем, в этом не было ничего странного, ведь в его квартире стояли два ящика из Австрии, набитые старыми книгами дуэльной тематики (их не получилось никуда пристроить), и он регулярно натыкался на них то взглядом, то коленкой. Скорее от скуки, чем из любопытства, Шилль открывал ящики и читал трактат графа Шатовиллара, члена Парижского жокей-клуба, «Правила дуэли» Луи Шаппона, «Науку о чести» Армана Кроаббона и другие основополагающие произведения, в которых истинное рыцарство и благородная гуманность были не пустыми словами, а, по-видимому, достаточным основанием для того, чтобы человек добровольно рисковал жизнью. Теперь уже не узнать, на каком этапе Шилль пришел к заключению, что дуэли — это чрезвычайно увлекательно и актуально. Постепенно он становился своим собственным лучшим клиентом: коллекция книг о поединках разрасталась, и Шилль почти ничего не продавал, лелея мечты о будущем, в котором у него одним махом выкупят всю подборку, касающуюся этого захватывающего, но забытого пласта истории и культуры.
На фоне чисто деловой трансформации интересов Шилля серьезные изменения происходили и в его социальной жизни. К чепухе, которая так будоражила фантазию букиниста, большинство его друзей отнеслись скептически. Никто не верил, что дуэльная традиция возродится и обретет былую популярность. На курс лекций «Дуэли — вчера, сегодня, завтра?», который Шилль, горя желанием поделиться собранными сведениями, представил в центре обучения взрослых во Фридрихсхайне, не записался ни один человек. Но неудачи лишь под стегивали пыл Шилля, и его энтузиазм только возрастал.
Три месяца назад, вернувшись из, как он выражался, исследовательской командировки по местам исторических дуэлей в Париже и Варшаве, Шилль обнаружил на кухонном столе записку, в которой его давняя подруга Констанция сообщала, что уходит от него: он и сам наверняка давно догадывается, что ей осточертело жить с человеком, у которого бзик на дуэлях и который предпочитает таскаться по унылым перелескам, вместо того чтобы отдыхать с ней на теплом море. Обещания Шилля прекратить это не стоили ничего, ровным счетом ничего. «Прости. Больше мне нечего тебе сказать», — обращалась к нему Констанция и добавляла, что страстям прошлого она предпочитает страсти настоящего и будет очень благодарна Александру, если он отнесется к ее решению уважительно и не станет докучать звонками и другими напоминаниями о себе.
Печальный Шилль виновато посмотрел на записку и лежавшие рядом с ней ключи от квартиры. Взял телефон, чтобы позвонить Констанции, но, вспомнив ее просьбу, передумал и обессиленно плюхнулся на стул.
Позже букинист курил сигарету и наблюдал, как кухня погружается во мрак. Телефон в руке он уже не держал, записку и ключи сдвинул на край стола, а прямо перед собой положил камешек, который привез из Млечинского района Варшавы, с набережной Вислы. Там в 1766 году сошлись на дуэли Джакомо Казанова и польский генерал Францишек-Ксаверий Браницкий; поводом для поединка стало отношение к приме-балерине Анне Бинетти, которой Казанова пренебрег в пользу другой танцовщицы. Генерал, почитатель таланта Бинетти, назвал Казанову венецианским трусом, и неизбежная дуэль, на которой Браницкий был ранен в живот (к счастью, жизненно важные органы не пострадали), а Казанова в руку, создала во всей Европе большой ажиотаж, объяснявшийся, в частности, теми прекрасно построенными и изысканно-вежливыми диалогами, которые противники вели как до, так и после дуэли. Через несколько дней, когда здоровье генерала было вне опасности, Казанова навестил его в больнице: «Я пришел, Ваше Сиятельство, просить извинения, что придал значение безделице, каковую умный человек не должен замечать. Я пришел сказать, что вы почтили меня более, нежели унизили, и просить наперед покровительства против ваших друзей, кои, не познав вашу душу, почитают себя обязанными быть мне врагами»[1]. Браницкий отвечал: «Я оскорбил вас, согласен, но признайтесь, я за то дорого заплатил. Что до моих друзей, то я объявляю, что буду почитать недругами всех, кто не окажет вам должного уважения… Садитесь, и будем впредь добрыми друзьями. Чашку шоколада пану». В ходе визита венецианец преподнес генералу любопытный сувенир: «Ваше Сиятельство, пуля разбила мне первую фалангу и расплющилась о кость. Вот она. Позвольте вернуть ее вам».
После поединка с Браницким на Казанову обрушился шквал выражений восхищения и приглашений в гости. Взахлеб читая его роман, Шилль сожалел, что родился в двадцатом веке и не имеет возможности выпить чашку шоколада в компании этого выдающегося человека. Закончив чтение, букинист педантично вернул книгу в ящик, однако описанные в ней события продолжали волновать его воображение.
