Марков что-то пропыхтел, не переставая рыться в карманах.
— Сделаем вот что, — вздохнула инспектор. — Я попробую выяснить, кто этот человек. Александр Шилль, верно? Из Берлина? Не исключено, что он умер в каком-нибудь тысяча семьсот лохматом году, и тогда вы можете вздохнуть спокойно и выкинуть эту глупую историю из головы.
Она вышла из кабинета, оставив озадаченного психиатра глазеть на фотопортрет рыбки, которая напомнила ему смеющегося инопланетянина со щупальцами и антеннами на голове.
Письма нигде не было. Марков вывернул карманы и разложил на столе их содержимое: перьевую ручку, визитницу, скомканные банкноты, связку ключей, мобильный телефон и конверт с письмом, но, к сожалению, это оказался не вызов на дуэль, а протокол о превышении скорости, который в кабинете инспектора полиции смотрелся весьма курьезно.
Он как раз складывал бланк протокола, когда Танненшмидт вернулась и, увидев на своем столе его вещи, недоуменно приподняла брови.
— У меня для вас две плохие новости, герр Марков. Во-первых, Александр Шилль, похоже, все-таки живет в нашем веке и в нашем городе, на Яблонскиштрассе. Во-вторых, у него нет ни задолженностей, ни судимостей, ни даже штрафных баллов за нарушение ПДД. Добропорядочный гражданин, занимается букинистической торговлей. Сведений о совершении им насильственных действий не имеется. О владении оружием тоже.
Марков закрыл глаза.
— Но есть и хорошая новость: если не прими мать во внимание непредвиденные стечения обстоятельств, ситуация не представляет угрозы и потому не требует вмешательства полиции. По-мо ему, это замечательно. А вы как считаете?
Он пожал плечами.
— И потом, герр Марков, если я ничего не путаю, дуэлянты — не уверена, правильно ли я назвала этот давно вымерший род людей, — всегда участвовали в поединках по доброй воле. Тогда волноваться вообще не из-за чего! Уведомите герра Шилля, что идти на расстрел вам недосуг и что он не вписывается в ваши планы ни в двадцать первом веке, ни в последующих. Просто ответьте, как я предлагаю, хорошо? Если для этого вам нужен секундант, с велосипедом или без, отыщите подходящего человека, и дело в шляпе!
— Письма нет… — простонал Марков. — Похоже, дома оставил.
Инспектор понимающе кивнула.
— В психологии это называют мотивированным забыванием, неспециалисты употребили бы термин «вытеснение». Поверьте, пробежав письмо глазами в первый раз, я покачал головой и чуть его не выбросил. Но потом перечитал внимательно и понял, что отправитель настроен серьезно. Вы сами в этом убедитесь, когда я найду письмо.
— Пропавшее письмо… — протянула Танненшмидт.
— Депеша. Он назвал его депешей, — произнес Марков с бесхитростной серьезностью, словно давая понять, что это уточнение является частью нелицеприятной правды, с которой инспектору неизбежно придется иметь дело.
Иногда самые банальные высказывания приводят к самым неожиданным последствиям. Вот и в данной ситуации одно-единственное слово, вызывающее в первую очередь музейно-нафталиновые ассоциации, стало для Танненшмидт последней каплей. Инспектор кивнула, рассмеялась или, по крайней мере, попыталась рассмеяться, но ее смех резко оборвался, а на лице застыло выражение беспомощности.
В это же время на другой стороне Александерплац, на Мюнцштрассе, проходили ежеквартальные торги военным антиквариатом, на которые пригласили знаменитый аукционный дом Мербуш. В фойе здания эпохи грюндерства, среди стеклянных витрин с ценными экспонатами, античных торсов и пьедесталов с диванчиками в стиле бидермейер, на тесно сдвинутых хлипких пластиковых стульях сидели человек двадцать пять — тридцать. Мадам Мербуш, глава аукционного дома, стояла за кафедрой, по обеим сторонам суетились ее подчиненные с мобильными телефонами в руках и беспроводной гарнитурой в ушах — они принимали ставки и делали соответствующие знаки. Сегодня покупателям предлагались баварские церемониальные сабли, пражская кремневая трехстволка, парадная форма капитана австро-венгерского стрелкового полка и прочие подобные предметы, срок годности которых истек несколько столетий назад.
Цены находились в четырех-пятизначном диапазоне. Уланская шапка начала XX века из имения генерал-майора Рудольфа Штеффека, украшенная султаном из черного конского волоса и орлом из сусального золота, стартовая цена пять тысяч евро, после непродолжительных торгов была продана за шесть тысяч восемьсот покупателю из-за рубежа, участвовавшему в аукционе по телефону. За русскую гусарскую саблю запросили сорок шесть тысяч, и рука букиниста Александра Шилля, сидевшего в пятом ряду, непроизвольно дернулась, но не потому, что он пожелал купить саблю, — просто такая гигантская сумма за этот лот показалась ему неслыханной.
