Матрена принесла мои любимые пирожки с капустой и чудесный бабушкин чай, а вскоре и она сама появилась. Усталая, суровая, а меня увидела и расплылась в доброй, ласковой улыбке, подошла, поцеловала в макушку, по голове провела и вздохнула.
— Недооценила я, солнышко, коварства темных.
— Прости, — вздохнула я.
— Не извиняйся. Может, и к лучшему это.
— Бабуль, а как я здесь оказалась? Ведь помню, что в комнату шла. Ой, бабуль, а как Венера, она в порядке, живая.
— Да живая, живая. Полежит в лазарете недельку и оклемается.
— Мне так жаль, — выдохнула я и вдруг поняла, действительно жаль. Очень, очень жаль. Вот сейчас, если бы повернулось все вспять, ни за что бы ей зла не причинила. Потому что отпустило меня что ли, спокойствие в душе поселилось, нет, боль, печаль и любовь никуда не делись, здесь они, со мной, я чувствую их сердцем, но нет больше гнева, нет угнетающей ревности и обиды. Надо же, я как будто собой стала. — Я не хотела причинять ей вреда. Это словно не я была вовсе.
— Это яд в тебе говорил.
— Яд? Какой еще яд? Бабуль?
— Отравили тебя, милая, оттого и вела ты себя как безумная.
— Но кто? Зачем?
— Чтобы силу инициировать. Это очень редкий яд, сильный.
— Постой, кто-то подсыпал мне яд? — растерялась я. Как же это? Кто же это? А главное, когда?
— Он в вине был, что вы с девочками пили.
— Но мы все пили.
— На всех и подействовал, в разной степени, конечно, и в разной мере. Но направлен он был на тебя.
— Значит яд.
Признаюсь, отлегло. Реально легче стало. Трудно осознавать, что это ты сам на такое способен, способен так кого-то ненавидеть, так сильно желать смерти, буквально жаждать ее. Это страшно. Действительно страшно.
— Что теперь будет? Меня исключат?
— За что? Нет, конечно. После выходных вернешься в школу, уже как темная.
— К неприятностям.
— Куда ж без них. Себастиан просто жаждет пообщаться.
— Ох.
— И отселить тебя от Венеры я никак не смогу.
— Ох, ох.
— И целых три профессора подали прошение, чтобы обучать тебя индивидуально.
— Ох, ох, ох.
— И вся школа ощутила выброс твоей силы.
Мне даже охать надоело от впечатлений.
— И я видела ваше рандеву с Диреевым.
— Бабушка, — от этих слов я застонала сгорая от стыда, жуткого и всеобъемлющего.
— Вот и думаю теперь, то ли прибить его, то ли спасибо сказать.
— Что? — вскинула я голову.
— Если бы не он, боюсь, та концентрация, что была в вине, убила бы тебя. И это наталкивает на мысль, что действовал дилетант. А значит, скоро мы его найдем. Так что, хватит валяться, вставай, собирайся, мы улетаем.
— Улетаем? — несказанно удивилась я. — Куда?
— За твоим новым профессором, конечно. Я не оставила мысли сделать из тебя настоящего артефактора.
— Бабуль.
— Никаких возражений. Хватит лить слезы и жалеть себя. Пора брать жизнь в свои руки. Угличи никогда не были неудачницами, и ты исключением не станешь.
Эх, бабуля. Умеешь же ты вдохновить даже такую, не верящую в себя, глупую меня. Но ты права, хватит себя жалеть. Пусть я не нужна любимому человеку, но я сделаю все, чтобы стать нужной самой себе. Тогда, быть может, он посмотрит на меня совсем другими глазами и вернется. А я буду надеяться, ведь как говорят, надежда умирает последней. И если это так, то я пропущу ее вперед.
Конец третьей книги.
