Я отшатнулась, когда он замахнулся, закрыла лицо руками, чтобы не видеть, не видеть его больше. Но он сам избавил меня от этой необходимости, пролетел мимо, распахнул дверь и все же остановился, чтобы сказать свое последнее слово:
— Я никогда и никого так не любил, и я никого еще так не ненавидел. Ненависть темных обжигает, очень скоро ты сгоришь в этом пламени. Я тебе обещаю, ты пожалеешь.
Вот и все. Он ушел, громко хлопнув дверью, а я обняла себя за плечи, надеясь унять эту жуткую, холодную, пробирающую до костей дрожь. Меня не покидало чувство, что я совершила ошибку, непоправимую ошибку. Не в том, что сказала, а в том, что не смогла сказать правильно, вот только знать бы, как сказать правильно другому человеку, что мы никогда не будем вместе, что его надежды и ожидания напрасны. Как сказать, что любовь умерла? Как не получить заклятого врага? Знаю, темные умеют ненавидеть также неистово, как и любить, я знаю его. Если он сказал, что я пожалею, значит, найдет способ сделать это. Я сполна прочувствовала его боль, гнев, неприятие, и все же… стало легче. Я никогда не смогу освободиться от него окончательно, но теперь… не буду больше оглядываться назад, в свое прошлое, в наше общее прошлое и ощущать ту невыносимую боль, что иногда разъедала, как кислота, нас обоих. Надеюсь, когда-нибудь он смирится, когда-нибудь поймет и простит меня, и то, что в его словах: «Ты пожалеешь» не будет последствия в виде удара кинжалом в мое сердце.
А позже, в тишине ванной комнаты я оплакивала свою ушедшую любовь, мечты, надежды, то, что причинила боль, просто посвятила этот вечер прошлому, чтобы завтра встретить новый день не с тяжестью в душе, а с улыбкой на лице. Впервые, за долгое время, заняться учебой, закончить изучать коллекцию Ильи Захаровича для его выставки, найти, наконец, того подлого отравителя, окунуться в простую студенческую жизнь, стать обычной, без этих постоянных душевных терзаний.
Утром я не пошла на тренировку вполне сознательно. Крыс объявился, а нам нужно очень многое обсудить. Его очень взволновала вся эта история с Данилевичами, а в особенности ее последствия.
— Знаешь, Элька, в Совете черте что творится. Все друг друга обвиняют. Вампиры и светлые темных, те в свою очередь инкубов, хранители всех подряд. Помнишь ту убитую феечку?
— Еще бы, такое разве забудешь.
— Вот-вот. И оборотни со светлыми что-то не поделили, одни демоны хранят безмятежное молчание.
— Видимо, они еще не успели найти их слабое место, — почти машинально проговорила я и застыла от осознания, что именно сказала. — Крыс, а ведь и у демонов есть слабое место.
— Не нравится мне все это, Элечка. Ох, как же хочется быть там с тобой.
— Мне тоже хочется, — вздохнула я. — Знаешь, не спроста все это. Кто-то умелой рукой, как кукловод, меняет и подталкивает события.
— Не в нашу пользу, — также как и я, вздохнул хвостатый.
А я, чтобы хоть как-то отвлечься от унылых мыслей, спросила:
— А как там Ева?
— Хорошо, вчера этот большой инквизитор весь вечер у нас торчал.
— Рейнер?
— Ага.
— Не знаешь, они помирились?
В ответ Крыс пожал плечами.
— Ну, раз он тут практически поселился, скорее всего помирились.
— Это хорошо. Я волнуюсь за нее. Она единственная живая Савойи на сегодня. И если этому J. нужна моя сила, то он не успокоится, пока не получит все.
— Эль, а может мне приехать, а? Ну, спрячешь меня где-нибудь. Я буду тихо сидеть, как мышь.
— Ты мне там нужен, — с сожалением вздохнула я. — Очень нужен. Ты хранитель, можешь увидеть гораздо больше, чем все инквизиторы вместе взятые.
— Ладно, ладно, — пробурчал Крыс. — Я понял, но с одним делом тянуть нельзя. Я тут хочу с хранителем Генри перетереть. Он может прояснить для нас что-то с этим мерцанием.
— Вряд ли он видел лицо Безликого, — не согласилась я. — Боюсь, ты ничего не узнаешь и подставишься.
— Элька, ты чего такая запуганная? Мы ж коты живучие.
— Мне плевать на котов, а ты мой самый лучший и любимый друг. И я не собираюсь тебя терять в ближайшие лет триста.
— Ты до девятнадцати доживи, для начала, — пробурчал Крыс, но судя по его усатой, довольной морде, отразившейся в зеркале, его мое признание очень порадовало. Ох, и хитрющий у меня хранитель. Этот усатый прохвост только выглядит простак простаком, а на самом деле.
— Эй! Ты чего там, утонула что ли? — застучали в дверь ванной, где я собственно и общалась с Крысом. И это тоже странно напрягало. Что Варька, что Венера, совсем с ума посходили. Смотрят на меня так, словно я вот-вот в обморок грохнусь. Опасаются непонятно чего. Я спрашивала, чего это с ними. Обе пробурчали что-то непонятное и занялись своими делами, и вот опять. Второй раз за пятнадцать минут Варька в двери ломится. А по идее должна спать.
— Да живая я, отвянь, — крикнула я Варьке и поспешила попрощаться.
— Все Крыс, мне пора. Не рискуй понапрасну, пожалуйста. Если что-то почувствуешь.
