— Пошли домой, — и потащил её, упирающуюся, к выходу. Засунул в свою машину и дал по газам, выруливая по снежной каше так резко, что сзади истерично засигналили.
Дома Алёна сказала:
— Я говорила, что уеду с Сашуком к родителям, но я не хочу. Я передумала. Почему я должна бросать свой дом из-за того, что ты завёл себе малолетнюю любовницу? Ну у тебя и вкус! Я думала, там трепетная и скромная библиотекарша, которую ты по доброте душевной послать не можешь, а тут какая-то проститутка для богатых папиков. За ручки держались! В кондитерской! Так банально, что даже не обидно. Просто мерзко! — Алёну передёрнуло. — Знаешь, вали сам к ней. Судя по всему, квартиру ты ей уже подарил.
— Она мне не любовница. Ты ошибаешься.
— Да, я ошибаюсь, я ревнивая истеричка, меня надо лечить в психушке. А ты ангел с белыми крыльями. Собирай вещи и уходи.
— Ты, что ли, безгрешный ангел? — спросил Павел, презирая себя за удар ниже пояса.
— Что взять с психбольной? Уходи! Ты что, не видишь, как мне плохо? Пожалуйста, оставь меня! Мне нужна передышка, чтоб не думать ежеминутно где ты, с кем ты! Хочу спокойно встретить Новый год с Сашуком — по-человечески, без нервотрёпки. Я так устала!
— Хочешь, я дам тебе телефон, и ты с ней поговоришь? Она мне не любовница, мы по делу встречались. У меня большие проблемы...
— Мне всё равно. Я хочу только одного — чтобы ты ушёл.
— Ладно. Я уйду, но обещай не делать резких движений. Мы можем наладить отношения, если постараемся.
Алёна промолчала, ушла в спальню и грохнула дверью. Павел заглянул в детскую: Сашук сидела с айпадом и в наушниках, на экране танцевали весёлые мультяшки, но глаза у ребёнка были полны слёз. Павел обнял дочку, плотно прикрыв её наушники ладонями, и покачал в объятиях:
— Какой я дурак, Сашук. Что мне делать? Человек из-за меня вторую ночь в тюрьме проведёт. Представляешь, Гоша — в тюрьме. Мама твоя плачет — она ведь не дура, это я ей вру всё время. Дед твой меня ненавидит. Ты сидишь тут в темноте, как... как... — начал целовать тёплую макушку. — Но я не могу его бросить, просто не могу и всё...
Он взял из дома немного вещей и приехал в съёмную квартиру. Бестолково сидел на кровати, играя с зажигалкой, пока не позвонил Шульгин. Павел собрался, вник в информацию. Баранова перевели в тёплую камеру, и два новых его соседа не выглядят как рецидивисты-насильники. Продуктов и сигарет у него достаточно, чтобы продержаться ещё несколько дней. Просьбу потерпеть до освобождения он воспринял спокойно и просил передать дословно: «Павел Петрович, не переживайте, я всё понимаю». Павел вдруг почувствовал, что ему тяжело дышать и распахнул настежь окно:
— Это всё? Больше он ничего не сказал?
— Он упомянул про Новый год. Вроде, вы обещали что-то придумать...
— Да. Я ему обещал, — Павел жадно дышал ночным морозным воздухом.
— Всё под контролем, Павел Петрович. Завтра действуем по плану: вы идёте на гражданскую панихиду и разговариваете с людьми, близко знавшими покойного. Просто спросите, кто по их мнению мог убить Первушина. А я проведу день в ГУВД, знакомясь со всеми материалами следствия. Будем на связи. Всё будет хорошо, поверьте мне.
Павел хотел бы иметь такую уверенность, как у Шульгина. Он долго стоял под обжигающе-горячим душем, надеясь, что это поможет ему заснуть. Измотанный событиями дня, который начался разговором с бабушкой Катей, а закончился скандалом с Алёной, Павел мечтал рухнуть в постель и заснуть. И он рухнул — но не заснул. Почуял от подушки слабый запах Баранова, подтащил её к себе и крепко обнял. Если с Гошей в изоляторе случится что-нибудь плохое, он себе не простит. Эта мысль так терзала Павла, то явственно рисуя страшные картины, то превращаясь в тревожно-бредовые сновидения, что утром он чувствовал себя совершенно раздавленным.
***
Гроб с телом установили на постаменте в центре холла. Чёрный лак влажно поблёскивал в свете многочисленных свечей, а подножие целиком было погребено под несчётными букетами свежих цветов. Сотни поклонников пришли проститься с гениальным балетмейстером, который за короткое время сумел превратить музтеатр в центр культурной жизни всего региона. Негромко играла трагическая музыка, Павел в ней не разбирался. Он подошёл ближе к гробу и заметил богатые венки от мэра и губернаторши. Первушин был известной личностью, дружил со многими влиятельными людьми. И враждовал тоже. Медленно передвигаясь со скорбной толпой, Павел наконец оказался у гроба и взглянул в лицо покойника. Разбитые губы, синяк под глазом. Баранов бил от всей души: не сдерживая эмоций, желая причинить настоящую боль. Павел вздохнул, прикоснулся пальцами к холодной чёрной полировке и прошептал: «Эдик, не знаю, кто тебя убил, но я его найду». Почувствовал, как чья-то рука деликатно потянула его за локоть: «Проходите, пожалуйста, не задерживайте церемонию».
Там же в холле были накрыты траурные столы для поминок, но Павел ушёл к Жанне. Выпили по сто или двести грамм водки за помин безгрешной Эдикиной души, выкурили по несколько сигарет.
— Как ты думаешь, кто его убил? — спросил Овчинников.
