Эрнестина испуганно посмотрела на Алису и украдкой наступила дочке на ногу. Алиса осеклась.
Когда Курситисы возвращались домой, Эрнестина спросила Густава:
— Откуда она знает, сколько Алиса тут проживет времени?
— Когда просил лошадь, пришлось сказать…
— Болтун. Теперь и Алисе тут достанется.
— Мамочка, я сама виновата.
— «Мамочка, мамочка»! Когда ты наконец повзрослеешь?
Вечер прошел в гнетущем молчании. Эрнестина думала остаться в Граках два дня, но уже рано утром собралась на станцию. Провожать себя не позволила, ушла одна пешком.
Через месяц Алиса в Ригу не вернулась.
Густав и Алиса жили в Граках третью зиму. Эрнестина — вторую.
Когда Алиса уехала к отцу, Эрнестина осталась на рижской квартире одна. Улицу в свою неделю она подметала рано утром, когда Гертруда и Нелда еще спали, да и вообще встреч с матерью и сестрой не искала. Не то чтобы боялась их, просто не хотела видеть. Никогда Эрнестина еще не жила так уединенно и, к собственному удивлению, находила в этом какое-то удовлетворение. Даже обида, нанесенная Алисой, поначалу навевала приятную грусть. Эрнестина знала чуткую натуру дочери и понимала, что Алиса непременно страдает, ослушавшись мать. Но глубокий покой одиночества обманчив. Требуется не так уж много времени, чтобы все неудобства и обиды близкого общения забылись, а длительное пребывание среди чужих опять повлекло к с в о и м.
Эрнестина не любила писать, а теперь раз в неделю отправляла письмо Алисе. Ее письма, в сущности, были лишь скупыми однообразными ответами на длинные письма Алисы, в которых та подробно сообщала, что делается в саду, как чувствует себя отец, какие поручения дает ей хозяйка, что на обед сварили… Эрнестину интересовала каждая мелочь, она давала, советы по выпечке белого хлеба, варке варенья, засолке грибов. Особенно приятно было читать: «милая мамуля», «моя дорогая мамуся», «моя золотая мамочка». Когда они жили вместе, ей такие слова говорились редко.
Условились, что на рождество Эрнестина приедет в Граки, но накопилось много работы; ей в конце концов показалось, что не к лицу ей мчаться к Густаву и Алисе, которые, в сущности, удрали от нее, оставили одну. Она послала поздравительную открытку, даже не письмо.
В начале января Алиса приехала в Ригу.
— Мы тебя ждали!
— Я вас тоже ждала.
Желая обрадовать огорченную дочь, Эрнестина купила гуся, каждый день готовила сладкое, вечером ходили вместе в кино. Алиса предполагала остаться в Риге не меньше недели, но уже на четвертый день заговорила о Граках как о доме.
— Твой дом здесь.
— Нет, мама. Я там уже привыкла, а у тебя чувствую себя как в гостях.
Эрнестине было горько слышать это.
— Я больше ничего не значу для тебя?
— Милая мамочка! Да ведь отец-то в Граках.
— Отец не заслужил, чтобы ради него жертвовали собой.
Эрнестина уже рассказала дочке, как скверно выказал себя Густав когда-то в России, и теперь еще раз напомнила:
— Ты чуть не умерла.
Но на Алису это не произвело особого впечатления. Она серьезно сказала:
— Все это было очень давно. Теперь отец совсем другой. А я ничем не жертвую. Мне там нравится больше, чем здесь.
— Что там может нравиться?
— Ведь здесь нас ненавидят. Тетя Нелда и бабушка тоже.
— Пускай ненавидит. Тебе-то что?
— Я так не могу. Хочу, чтобы все были мною довольны, рады мне…
Эрнестина долго говорила Алисе о том, как мало на свете любви, как много равнодушия и ненависти, что повсюду она будет сталкиваться с людьми несправедливыми, не избежать этого и в Граках, что человек сам должен заботиться, чтобы его не унижали, а уважали, и Граки лишь временное пристанище, которое придется вскоре оставить.
Алиса все смиренно выслушала и под конец сказала:
— Мамуся, перебирайся к нам жить!
— Ах, детка!
— Мы должны жить все вместе.
— Почему?
— Потому что я так хочу.
— Ты? Разве ты умеешь что-нибудь хотеть, требовать? Ты всегда для других стараешься. Почему же ты не хочешь послушаться меня?
Вечером, когда они лежали в постелях, Эрнестина сказала:
— Видно, ничего другого мне и не останется, как переехать к вам, в деревню. Уж такая моя судьба…
— Мамочка!
В марте, когда у Густава было больше досуга, он приехал в Ригу, погрузил на сани семейные пожитки и увез в Граки. На переезд ушло два дня. Эрнестина добралась поездом. Вскоре Курситисы купили корову и поросенка.
— Так. Ну вот мы еще в большей яме, чем были, — сказала Эрнестина.
— Почему же? — возражал Густав.
— Опять на земле живем, и гораздо дальше от Риги, чем раньше, опять у нас корова, поросенок. Остается только грабителей ждать.
Густав, немного помолчав, сказал:
— Здесь мне лучше, чем там под Ригой. Теперь я хоть жалованье получаю.
— Рудольф прав. Только на то и годишься, чтоб служить другим.
