Густав работал много, добросовестно. Уже в августе он повез на рынок белый налив и другие ранние сорта. Но в Бруге евреи, немцы и зажиточные латыши были прижимисты, роскошные фрукты, коль они дороги, их не прельщали. Поэтому Густав с Алисой бережно укладывали яблоки в ящики, прокладывая их сеном и мхом, чтобы поездом или на армейских грузовиках отправить в Ригу. Яблоки поплоше Густав сбывал сам, хорошие продавал магазинам. В Риге выручку сразу относил полковнику, а деньги, привезенные из Бруге, сдавал хозяйке. Безопасности ради полковник снабдил Густава револьвером, велев взять в полиции разрешение на оружие. Густав стерег хозяйские деньги. А Винтеры стерегли самого Густава. Яблоки всякий раз в присутствии хозяйки взвешивали. Это было неприятно и портило настроение, но крупные недоразумения начались зимой.
— Точно помню, в ящике было два пуда, так почему же теперь на восемь фунтов меньше? — недоумевала хозяйка.
— Потому что яблоки потеют, — объяснил Густав.
— Видно, с ногами этот пот, — неприятно ухмылялась хозяйка.
Густав пожаловался полковнику: никогда не крал и красть не собирается, подозрительность хозяйки оскорбительна. Полковник был умнее своей мамаши. Густаву он, конечно, не поверил, как не поверил бы никому, он считал, что крадут все, что другой крал бы еще больше. Мамаше он запретил впредь дотошно проверять Густава: какой в этом смысл? Сколько ни взвешивай, как уследить, почем Густав их продает. Курситисы никогда не брали себе хороших, шедших на продажу яблок, тем более Густаву в голову не приходило присвоить из выручки хоть рубль. Но хозяйка терпеливо выжидала, в надежде уличить Густава. Вот что случилось осенью.
Густав задумал омолодить сад. После посадки осталось несколько десятков плохеньких яблонек, которые Густав отдал по дешевке окрестным новохозяевам; деньги он оставил себе как вознаграждение: ведь закладывать питомник ему никто не поручал. Хозяйка пронюхала об этом, и полковник вычел эти деньги из жалованья.
— Эти деревца были бросовые, — оправдывался Густав.
— Зачем же вырастили их?
Вопрос был глупым.
— Я мог вообще не возиться, никаких не выращивать.
— Так зачем все же выращивали?
— Чтобы вам не покупать их, не тратиться.
— Понимаю, для меня это выгоднее, но, поскольку я свою землю вам в аренду не сдавал, а деревца выросли именно на ней, то яблоньки, естественно, принадлежат мне. Такова, к сожалению, логика вещей, — втолковывал полковник.
В такие минуты Курситисам хотелось уйти из Граков, поселиться где-нибудь поближе к городу, даже, может быть, вернуться в Ригу, но всегда приходили к одному и тому же выводу:
— Надо еще потерпеть.
За этим «надо» можно было скрыть неразрешенное и неразрешимое, водрузить на него, как на постамент, надежды на лучшее будущее, но в это «надо» успели вцепиться и привычка, страх перед неизвестными переменами, опасения, что в другом месте может быть еще хуже. Все-таки Курситисы считали, что у них нет особых оснований жаловаться на свою долю.
Вместе с вещами Эрнестины Густав привез в Граки и зингерскую швейную машину. Сперва Эрнестина переделала кое-что для госпожи Винтер, затем сшила хорошее платье госпоже Дронис, и благодаря заботе и связям лавочницы появились первые клиентки. Несмотря на то, что многое из того, чему ее учили в молодости, Эрнестина уже успела позабыть и не считала себя профессиональной портнихой, — шитье никогда особенно не влекло ее, — она, будучи сообразительной и усидчивой, вскоре снискала себе славу умелой мастерицы. В домик садовника все чаще наведывались почтенные местные дамы, и присущая многим женщинам склонность, раздеваясь на примерке, заодно раздеть соседок, врагов и подруг сделала Эрнестину чем-то вроде доверенного лица. К Эрнестине не только стекались важнейшие волостные тайны, но невидимые нити связали ее и с самими доверительницами. В здешнем обществе Эрнестина стала своим человеком, фигурой, несомненно, более важной, чем Густав.
А вот жизнь Алисы с самого начала не нашла своего русла. Хотя девушка приехала помогать отцу, она сразу же стала незаменимой и для госпожи Винтер: то надо было рыхлить свеклу, то сгребать сено, то вязать снопы; когда ждали гостей и спешно надо было убрать все восемь комнат в замке, без Алисы не могли обойтись. Ее кормили за общим столом, но только пока она работала; поначалу давали также молока, а когда Курситисы завели корову, работу Алисы стали считать любезностью, доброй услугой. Как-то хозяйка, пребывая в хорошем расположении духа, приласкала Алису и обещала за прилежание когда-нибудь вознаградить ее. Однако это «когда-нибудь» так и не наступило.
Чем известнее Эрнестина становилась как портниха, тем чаще Алисе перепоручались кухня и корова. И еще надо было помогать отцу с садом. Эрнестина пожаловалась госпоже Винтер на занятость Алисы. Та клялась, что больше Алису утруждать не станет, но только встречала девушку одну, как опять звала к себе. Эрнестина возмущалась:
— Никуда не пойдешь! Никакого права она не имеет заставлять тебя даром работать.
— Хозяйка рассердится.
— Ну и пускай сердится. Ты боишься?
