Молодой пастор смотрел прямо на Алису. Она вздрогнула. А когда он начал читать первое послание апостола Иоанна, поняла, что именно за этими словами она пришла сегодня сюда:
— Возлюбленные! будем любить друг друга, потому что любовь от бога… Возлюбленные! если так возлюбил нас бог, то и мы должны любить друг друга.
Бог есть любовь. Эти слова Алиса слышала уже давно, но сегодня она ч у в с т в о в а л а их. Сегодня они были для нее ж и в ы е.
Когда Алиса вернулась домой, елка все еще стояла на дворе под окном. Алиса подошла к ней, хотела погладить, но хвоя колола ладонь. Алиса крепче сжала ствол и, не обращая внимания на легкую боль, унесла елку в комнату.
— Не слишком ли рано внесла?
— Я наряжу ее. Завтра, может, некогда будет.
Алиса развешивала золотую мишуру, укрепляла свечечки, привязывала к ветвям яблоки.
— Красиво было в церкви?
— Очень, — ответила Алиса.
Какое-то время Эрнестина молча смотрела, как дочь возится с елкой, затем, подойдя совсем близко к ней, сказала:
— Детка! Еще не поздно. Откажи! Отец сходит к пастору, скажет, что ты передумала. Ты понимаешь ли, что делаешь? Ты ведь не любишь его.
— Нет, мать. Я люблю его.
Алиса впервые назвала Эрнестину не мамой, а матерью. Та, слегка вздрогнув, спросила:
— С каких это пор?
— Сегодня в церкви я поняла, что люблю его.
Эрнестина заплакала. Алиса гладила ее по голове, но слезы матери, как ни странно, не огорчали ее, лишь будили в душе легкую, светлую грусть.
Алиса стояла перед алтарем, высоко держа голову, с просветленным лицом. Петерис слегка сутулился и был растерян.
Их благословили, и молодожены, посверкивая кольцами, под звуки органа мелкими, неуверенными шагами вышли из церкви навстречу новой жизни.
Все расселись в трех санях и небольшое расстояние до дома садовника, как и полагается свадебному поезду, промчались резвой рысью. Одну лошадь одолжил Лиекуж, другую Густав выпросил у госпожи Винтер, а третья принадлежала посаженому отцу. Гостей было немного. Из родственников невесты — тетя Нелда с Эмилем и Виктором и Рудольф с дочкой Луцией. Из близких жениха только Лизета и Эльвира. Поезжанами Курситисы пригласили чету лавочников Дронисов, единственных неродственников. Всего вместе с молодоженами набралось тринадцать человек.
— Чертова дюжина! — шепнула Лизета Эльвире и усмехнулась. Ни с кем, кроме дочери, Лизета не разговаривала, только наблюдала за всеми и казалась чем-то глубоко обиженной.
Алиса в подвенечном платье, красивая и застенчивая, словно прониклась исключительностью дня. В ее взгляде время от времени мелькала не заметная прежде самостоятельность, решимость.
Эрнестина улыбалась, старалась казаться бодрой, со всеми приветливой, но видно было, что сегодня не самый счастливый день в ее жизни, порою она теряла нить начатого разговора, иной раз слишком торопливо вскакивала из-за стола, чтоб помочь хозяйке. Густав конфузливо усмехался в бороду и смущенно поглаживал ее.
Зато Петерис все смелел и, когда кричали «горько», долго не мешкал. Поцеловав в губы молодую жену, он счастливо улыбался; похоже, он был не прочь повторять это сколько угодно.
Главное веселье шло от Эльвиры, она была осью, вокруг которой все вертелось. Оба юнца, Эмиль и Виктор, и немало повидавший на своем веку Рудольф не спускали с нее глаз. Стол отодвинули к стене. Эмиль поставил привезенный с собой патефон, и начались танцы. Первый вальс, не умея, кое-как протопал новоиспеченный муж с Алисой и потом уж больше не танцевал, а только, улыбаясь, смотрел, как с его женой танцуют по очереди Виктор, Эмиль, Рудольф, а иногда и лавочник Дронис.
Первой ушла домой Лизета, простившись только с сыном и невесткой, затем чета Дронисов. Остальные, даже Эльвира, остались ночевать в доме садовника. Чтобы освободить в небольшой комнате место для свадебного стола и елки, кровати вынесли во двор, но Густав взял у госпожи Винтер солому и загодя свез в дровяной сарай, так что теперь осталось только внести ее в комнату и застлать простынями и одеялами.
Эльвира задула лампу — было достаточно светло от смотревшей в окно луны — и первой стала раздеваться. Отогнав Рудольфа, который страшно хотел ей помочь, она сняла платье и устроилась на самой середине. По одну сторону легли молодые, по другую Эмиль и Виктор, скорее для того, чтобы защитить ее от пьяного Рудольфа. Рядом с Петерисом улегся Густав. Эрнестина осталась на кухне мыть посуду.
Уставшие гости вскоре один за другим захрапели, ко Алисе не спалось. Ей казалось, что не спит и Петерис. Они лежали под одним одеялом, но не соприкасались. Петериса, как и ее, близость эта, видно, смущала. Вдруг у Алисы возникло желание прильнуть к человеку, с которым ей предстояло прожить всю жизнь, к человеку, которого она любит и будет любить всю жизнь.
— Петерис.
В лицо Алисе ударил винный перегар, и тяжелая рука зашарила по ее телу…
Алиса изо всех сил оттолкнула руку Петериса. Он отодвинулся. Затаив дыхание, Алиса ждала, что будет дальше. Но Петерис молчал, и никто, наверно, ничего не заметил. Гости по-прежнему продолжали храпеть; спустя час захрапел и Петерис.
