Вырвавшись из рук Вердыни, Алиса выбежала вон. Но домой не пошла. Ошеломленная, побрела к мельничной плотине. Лениво, словно масляные, колыхались мелкие волны. И Алиса невольно представила себе под ними, на дне пучины, утопленника. Содрогнувшись от неприятной мысли, она перешла мост и долго смотрела, как, прорываясь под слегка приподнятый затвор, бойкий водный поток мчится через плотину, падает на камни и взбивается пеной. В его торопливом беге было что-то опьяняющее и захватывающее.
— Мое почтение!
Алиса обернулась. Перед ней стояла Эльвира.
— Я сегодня тоже была в церкви. Ты так загордилась, что в мою сторону и не взглянула.
Алиса, кроме как на пастора и в молитвенник, не смотрела, просто не замечала остальных прихожан.
— Ты все еще обижаешься?
— Нет, я так.
Алиса не могла договорить. Дружелюбие Эльвиры ее смутило больше, чем внезапное появление подруги на плотине.
Эльвира нащупала Алисину руку в перчатке и слегка пожала:
— Все будет хорошо.
Затем Эльвира снова коснулась руки Алисы и стала рассказывать, что на прошлой неделе поругалась с хозяйкой и чуть было не ушла от Циммеров. Удержало лишь то, что ей просто некуда деваться. Затем перешла на последние волостные сплетни, услышанные в церкви.
— Холодно тут стоять. Может, посидим немного у меня?
— Нет. Мама ждет. Может быть, вечером.
— Вечером я иду на танцы. Не хочешь пойти со мной?
— Нет.
Условились, что Алиса придет к Эльвире завтра или послезавтра.
Прощаясь, Алиса спросила:
— А как Петерис?
Эльвирино лицо мгновенно посерьезнело.
— Плохо. Совсем плохо. Приходил. Все молчит, сидит такой странный. Прямо страшно за него, как бы рук на себя не наложил.
В голосе Эльвиры слышались тревога и сочувствие.
Алиса больше расспрашивать не решалась.
Ни в понедельник, ни во вторник она к Эльвире не пошла. У нее начались сильные головные боли и жар. Температура, правда, была не очень высокой, и врача не позвали.
— Все из-за этой бури, — рассуждала Эрнестина.
Алиса пребывала в состоянии полуяви-полусна, глаза лихорадочно блестели. На третий день полегчало, и в пятницу вечером она отправилась к Эльвире.
Немного поговорив с подругой, Алиса сказала:
— Можешь передать Петерису, что я пойду за него.
Алиса решила пожертвовать жизнью ради человека, который ее любит.
Вначале Эрнестина к решению Алисы отнеслась спокойно: объяснила его болезнью, легкой возбудимостью. И потому сохраняла спокойствие, терпимость, надеясь, что решение это само по себе растает и исчезнет; сейчас переубеждать Алису бесполезно, только раздражать дочь и вызывать у нее слезы.
Но всю тяжесть происходящего Эрнестина почувствовала в воскресенье, когда пришел Петерис.
Эрнестина опять хлопотала у плиты. Новое тонкое летнее пальтишко смотрелось нелепо, казалось узковатым, к тому же бутылка оттопыривала внутренний карман.
— Не холодно? — спросила Алиса, принимая шляпу.
Трости на этот раз не было.
— Я не мерзляк.
Румяное лицо и плечистая фигура в самом деле говорили о завидном здоровье.
Освободившись от верхней одежды, Петерис подошел поздороваться с Эрнестиной.
— Ну так здравствуйте! — по-дружески сказал он и протянул широкую ладонь, отбросив сестрины наставления.
— У меня рука грязная, — замялась Эрнестина.
— Это ничего.
Петерис схватил ладонь Эрнестины и звонко чмокнул. Эрнестина растерялась, покраснела. Неловко почувствовал себя и Петерис. Но когда-то мать учила, что в знак глубокого почтения целуют руку, и недавно Лизета повторила, что, сватая дочь, полагается поцеловать руку матери. Густав как будущий тесть сразу тактично оставил Алису и Петериса одних. Поговорили немного о погоде, потом Петерис сказал, что он прямо от Эльвиры:
— Ну так вот… Эльвира уже говорила, что…
Петерис замолчал, Алиса тоже не могла проронить ни слова.
— Так вы согласны? — набрался наконец смелости Петерис.
— Да, — тихо ответила Алиса.
— Так вот мне… у них тоже спросить?
Алиса поняла, что «у них» — это у отца и матери.
— Наверно, надо.
Когда Эрнестина внесла в комнату супную миску, Петерис вышел на кухню, достал из пальто бутылку и, смущенно улыбаясь, поставил на середину стола.
— А вот моя доля!
Эрнестина подала рюмки, Густав откупорил бутылку.
— Я в Риге на пробочной фабрике работал, — сказал Густав, пытаясь сострить, но никто даже не улыбнулся.
— Ну вот… Я хотел бы просить руки вашей Алисы, — с трудом пересилил себя Петерис и тут же выпил свою рюмку до дна.
Эрнестина, пригубив, смотрела на скатерть, Алиса тоже, Густав краем ладони отирал бороду.
— Ну! — наконец Эрнестина одобрительно взглянула на Густава.
Но Густав молчал.
— Не будет ли для Алисы такая жизнь слишком трудной?
— Мамочка, об этом мы уже говорили! Не будет мне трудно!
