— Чего не наговоришь иной раз, — сконфуженно пробормотал Петерис.
— Насколько я вас знаю, вы слишком серьезный человек, чтобы из-за девушки, которая вас не любит, покончить с собой. И я ничуть не сомневаюсь, что вы найдете себе более подходящую жену, чем Алиса.
— Если бы Алиса не любила моего брата, так зачем же она приходила ко мне сказать, что согласна? — не отступала Эльвира.
— Потому что вы запугали ее.
— Чем это я ее запугала?
— Вам это лучше знать. Еще раз прошу вас, как может только просить мать. Не губите Алису! Оставьте ее в покое!
— Ну, коли нет, так… Чего уж… — Петерис никак не мог справиться с хрипотой.
— Я верю, господин Виксна, что вы, добрый, честный человек, поймете меня и жизни лишать себя из-за Алисы не станете.
— Да чего уж там!
— И, пожалуйста, больше не ходите к нам!
— Могу и не ходить. Раз уж такое дело… Тогда и не стоит.
— И вы тоже, барышня, не смущайте Алису!
— Никогда я этого не делала!
Наступило неловкое молчание. Все было сказано. Эрнестина ушла. От волнения у нее кружилась голова.
Дома она призналась Алисе, где была, и подробно передала весь разговор.
— Что ты наделала, мама!
— Успокойся, детка, все будет хорошо. Он больше не придет.
— Ты думаешь?
Алиса посмотрела на мать с недоверием и с едва заметной надеждой.
— В будущем году мы уедем отсюда, — заговорила Эрнестина. — Среди других людей ты быстро все это забудешь. Переберемся в город, подыщешь себе подходящую работу, научишься ремеслу…
— Если бы мы вернулись в Ригу, я хотела бы поступить в цветочный магазин. Продавщицей.
Во время разговора с матерью Алиса все больше смелела и ободрялась. Теперь и Густав начал склоняться в их сторону. В опустошении, причиненном бурей, сорвавшей яблоки и обломавшей полные плодов ветви, полковник Винтер и его матушка винили Густава, и он имел с ними неприятный разговор.
— Весною непременно надо перебираться на другое место! — воскликнул Густав.
Курситисы говорили долго, пока наконец Алиса не обняла Эрнестину и не сказала:
— Спасибо, мама. Мне так хорошо теперь!
От зеленого абажура лился спокойный, теплый свет, пахло свежезаваренным чаем, тихо тикали на стене часы. В домике садовника воцарились, как прежде, покой и согласие.
Вдруг со двора, из темноты, донесся странный звук, не то повизгиванье, не то стоны. Густав подошел к окну и тихо сказал:
— Там кто-то стоит.
— Это он, — прошептала Алиса. Она встала и медленно, с высоко поднятой головой направилась к двери.
— Куда ты? Алиса! Не ходи!
Алиса не слышала мать. Отперла дверь и вышла во двор, в темноту.
Под окном стоял Петерис и плакал.
В эту минуту Эрнестина поняла, что лишилась дочери, навсегда.
Подошло рождество. В домишке садовника готовились к свадьбе, варили студень, тушили капусту, пекли хлеб и пряники. Густав притащил из леса елку, закрепил в крестовине и оставил на дворе под окном.
— Елку сегодня зажигать не будем? — спросила Алиса.
— Некогда. Завтра вечером…
Эрнестина осеклась на полуслове, что с ней случалось весьма редко.
— Так я схожу в церковь.
Эрнестина взглянула на Алису, смахнула углом фартука пот со лба и сказала:
— Иди, детка. Мы и без тебя управимся.
Алиса оделась и поспешила в церковь. Она знала, как много дома дел, но не представляла этот вечер без елки. Сколько Алиса помнила себя, в сочельник в комнате неизменно благоухала елка, трепетно горели свечи, робкими, неумелыми голосами отец с матерью тянули рождественские песни. В этот вечер она обычно пребывала в ожидании чего-то большого, торжественного, ей казалось, вот-вот свершится чудо и настанет пора бесконечного счастья. Алиса чувствовала, что нельзя упустить этот чудесный миг, чтобы не стряслось нечто непоправимое, тем более что в последнее время она все чаще томилась мрачными предчувствиями несчастья.
Народу в церкви было немного. Большинство придет на богослужение завтра, в первый день праздника, а сегодня вечером люди сидели возле зажженной елки в кругу семьи; да и не привыкли селяне вечером ездить в церковь. Явились лишь самые богобоязненные, чудаки да одинокие.
На большой елке посреди храма горело, наверное, более ста свечей, наполнявших церковь теплым светом, и огоньки их отражались в темных окнах, точно маленькие звездочки. В пустой церкви орган гудел тише, но звуки раздавались гулкие, густые. И пастор был новый, никому не знакомый; сам Брамберг сегодня вел службу в Мулдском имении. Не сильным юношеским голосом пастор провозгласил радостную весть:
— «И родила сына своего первенца, и спеленала его, и положила его в ясли, потому что не было им места в гостинице. В той стране были на поле пастухи…»
Произносимые нараспев слова летели над головами прихожан и, отражаясь от сводов и сверкающих оконных стекол, вторились эхом.
Затем пастор поднял глаза, обвел взглядом прихожан, словно хотел рассмотреть каждого из них в отдельности.
— Тиха рождественская ночь! Ночь света, ночь чуда. Откроем в эту ночь потайные, самые сокровенные уголки своего сердца, и да наполнятся они светом!
