Какое-то время Паулина деловито рассуждала о плохом урожае и скверной погоде, затем вдруг сказала:
— Станцевать не хотите?
Алиса не поняла.
— Была в волостном правлении. Письмо вам принесла.
Снова начались боли. Алиса, словно сквозь туман, видела фотографию: Эльвира в венке, рядом молодожен в военной форме. Затем какие-то разбегающиеся в разные стороны слова — милая Алиса… счастлива… дядюшка деньги… в этом году не поедем… передавай привет матери…
— Что с вами?
— У меня, должно быть, начинается. Не могли бы вы сходить в «Вартини», сказать мужу?
— В «Вартинях» ноги моей больше не будет! Недавно эта обезьяна Вилис Вартинь так обсмеял меня! Сани у вас есть?
Предвидя, что Алису скоро везти в больницу, Петерис в прошлое воскресенье сколотил из досок кибитку. Минут через пятнадцать Паулина, кинув в розвальни сена и усадив Алису, взмахнула кнутом. Совсем новенькие, не наезженные полозья скользили плохо, но Максис был сильный коняга, а у Паулины рука твердая.
От этой поездки у Алисы сохранились в памяти странное, мрачное ощущение страха, вершины сосен над головой, щелканье кнута, зычный голос Паулины:
— Но-о! Макс! Но-о!
Подъехав к больнице, Паулина перво-наперво укрыла Максиса попоной, той самой, в которую куталась Алиса. Лошадь вымокла, а с чужой лошадью надо обращаться аккуратно. Затем Паулина взяла Алису под руку и отвела в приемный покой.
Через час явился на свет мальчик, до того хиленький, что врач сказал акушерке:
— Не жилец.
Густав Курситис лежал дома больной. Эрнестина позвала доктора Одыня, который нашел у садовника грипп в тяжелой форме, прописал лекарства, велел принимать потогонное, но больному легче не стало.
Густав простудился в городе. Яблоки шли плохо, он долго проторчал на рыночной площади, не решаясь продать подешевле, — госпожа Винтер, как всегда, не поверит, что яблоки упали в цене, заподозрит, что Густав часть выручки присвоил. Как раз в тот день ударил мороз. Густав был легко одет и простыл.
Эрнестине не нравились поездки Густава на рынок. Уже хотя бы потому, что Густав совсем не умел торговать, привлекать покупателей. Осенью Эрнестина иной раз ездила вместе с мужем и видела, как неловко он предлагает свой товар, будто и сам не верит, что привез что-то стоящее. Густав не умел назначать настоящую цену, не знал, когда настаивать, когда уступать; сдавая сдачу, ошибался. У Эрнестины покупали охотнее и платили ей больше.
— Пампушечка, ты бы всегда ездила со мной, — сказал после первого раза Густав.
Эрнестина, может, и ездила бы, поборола бы неприязнь к торговле, будь яблоки его собственные, но помогать хозяйке наживаться не желала. К тому же Эрнестине хватало и своей работы. Густав получал в месяц жалованья всего на десять латов больше батрака полковника Винтера, хотя главные доходы приносил хозяевам сад, а не пашни и коровы. Не вози Густав осенью и зимой госпоже Винтер деньги, ей нечем было бы платить батраку, батрачке и стряпухе, так как успехи хозяйки в сельском хозяйстве были весьма скромны.
Густав лежал шестой день, температура поднялась до сорока. Накануне Одынь пришел снова и сказал, что грипп осложнился воспалением легких. Едва Эрнестина сменила больному рубашку, как постучали в дверь. Вошла молодая суровая женщина со шрамом на лице.
— Я привезла вам радостную весть.
Паулина рассказала, как все произошло.
— Как она перенесла роды?
— Жива.
— Стало быть… все в порядке? — спросил и Густав; он дышал быстро, прерывисто.
— Все как надо. Вы только поправляйтесь и приезжайте на внука посмотреть!
Паулина предложила отвезти Эрнестину до «Апситес». А после полудня, когда в «Вартинях» кончат молотить, Петерис доставит Эрнестину в больницу.
— Уж очень Алиса хочет вас видеть.
— У меня муж болеет.
— Пампушечка, ты езжай! Я обойдусь. Мне ничего не надо.
Эрнестина не знала, как быть.
— Может, кто-нибудь придет и посидит? — заметила Паулина.
Эрнестина сбегала к госпоже Винтер и попросила отпустить на несколько часов тетушку посидеть подле больного, по дороге еще остановилась около лавки и зашла к госпоже Дронис. Та тоже обещала проведать Густава.
