Темнота сгущалась, наступала полная тревоги летняя ночь. Где-то у речки заскрипел коростель, вдали залаяла собака; шаркая крыльями, невидимая, пролетела ночная птица, а над головой ярко загорелись звезды. К прохладному небу поднималось тяжелое земное тепло, Алисе стало так хорошо, что-она прикрыла глаза.
— Что ты делаешь тут?
Алиса встрепенулась. У дома стоял Петерис. Белела длинная рубаха.
— Который теперь час?
— Который час? Сколько можно с этим дерьмом возиться? Делать, что ли, нечего?
— Сколько же я…
— Все равно сколько. Кому они нужны?
— Так хочется ведь.
— Хочется! А с. . . тебе не хочется?
— Петерис!
— Как эта!..
В голосе Петериса звучали недоумение и забота. Он досадливо махнул рукой и удалился. Алиса долго не могла прийти в себя. Больше всего она опасалась, не услышал ли их чужой человек на чердаке.
Когда Алиса легла в постель, Петерис еще не уснул.
— Чего хнычешь-то?
— Почему ты был так груб?
— А то! Заболеешь, что делать станешь?
— Я уже больна.
И Алиса, заплакав, рассказала, что была в Бруге у врача, что тот сказал.
— Тогда… Тогда худо дело… — у Петериса задрожал голос.
— Не огорчайся! Может, еще обойдется, — ободряла Алиса мужа.
— Как же обойдется! Все время говорю, что меры не знаешь. Кто тебя гонит? Не можешь, легла бы в постель да спала! Как неразумная…
Алиса ничего не ответила.
— Ну, коли надо, можно и в санаторий. Немного лишних денег наскребем.
У Петериса было накоплено латов сто. Надеялся в будущем году приобрести косилку. Ее можно приспособить и яровые косить. Только кому-то, женщине или мальчишке, надо сзади идти и подбирать скошенное, увязывать в снопы. Бруверис уже так делал и осенью управился с косьбой быстрее всех соседей, которые хлеб жали вручную.
— Не надо, Петерис! Не надо в санаторий.
— Помрешь, лучше будет?
Петерис высморкался и повернулся спиной.
Небо за окном уже посветлело. Надо было хоть малость отдохнуть перед длинным днем, и Алиса прикрыла глаза.
— Мамочка, сколько вам лет?
— Тридцать, — ответила Алиса.
— Ой, как много.
— А вам?
— Девятнадцать.
Алисина соседка по палате — санаторная красотка Фаня. Она очаровывала всех черными, курчавыми волосами, жгучими цыганскими глазами, нежной, бархатистой кожей, но еще больше — какой-то необыкновенной порывистостью в каждом жесте, в каждом взгляде. Вокруг нее постоянно кружились ухажеры, так что Фаня за те недели, что Алиса находилась в санатории, еще не успела поближе познакомиться с ней. Фаня беспечно улыбнулась, словно речь шла о бабочке или цветке, и добавила:
— Долго я не проживу.
— Почему? Вы еще такая молодая.
— Чепуха! Все это чепуха, Мамочка.
Фаня вдруг помрачнела и прикрыла глаза. Был мертвый час, надо было спать.
Алиса так и не заметила, кто первым начал называть ее Мамочкой. Наверно, Миллер. Немного странный, почти беловолосый юноша с одним легким иногда заходил к женщинам побеседовать. Он был безответно влюблен в Фаню, но старался не показывать этого и над всем и всеми посмеивался. Прозвище это к Алисе пристало, и теперь, обращаясь к ней, никто иначе, как Мамочка, ее и не называл. Даже сестры.
Санаторий в Лауце занял бывший баронский замок. Красивое белое здание со всех сторон окружено обширным парком, через который течет небольшая речка. Это ближайшее лечебное заведение такого рода — на лошади из Осоковой низины можно добраться за пять-шесть часов. Санаторий студенческий, и Алису туда не приняли бы, если бы двоюродный брат Эмиль, покинувший в годы кризиса Ригу, не служил там бухгалтером.
Алиса попала в иной мир, так резко отличавшийся от ее повседневности, что в первые дни ей казалось, что она очутилась здесь по недоразумению. Все больные были моложе ее, образованнее, их разговоры порою казались Алисе настолько умными, что она ни с кем не решалась заговорить и только отвечала, если к ней обращались. Возможно, это объяснялось молодой беспечностью, чистосердечностью, желанием и способностью сблизиться с людьми, во всяком случае, студенты быстро привыкли к немолодой крестьянке. Вскоре Алиса поборола свою робость, появились первые собеседницы, которым она рассказывала о себе и с которыми сдружилась. В санатории было много хороших девушек, и с каждым днем Осоковая низина, «Апситес», Лизета и Петерис все больше отдалялись от нее, теряли свое влияние. Только мучила и не давала покоя тоска по Ильмару. Алиса жалела, что ни разу вместе с сыном не сфотографировалась. Когда Ильмар вырастет большим, у него остался бы на память хоть один снимок вместе с матерью. И Алисе сейчас было бы на что посмотреть в трудную минуту или когда настал бы т о т час. Пусть тогда бы рядом с ней очутился сын. В письме Эрнестине она просила отвезти Ильмара в Бруге, к фотографу. Обращаться с этим к Петерису она не решалась. Единственное, если поедет, как обещал, навестить ее, то пускай непременно возьмет с собой Ильмара.
— Мамочка, о чем вы думаете?
— Я? Ни о чем. О доме.
Фаня тоже не могла уснуть.
В то утро Ильмара разбудили рано:
— Вставай, Ильмар! Вставай!
Голос тети Эльвиры донесся издалека, мальчику показалось, что это во сне. Его подхватили под мышки и вытащили из кровати.
— Поедем к маме.
