Потоки энергии, способные испепелить целый город, обрушивались на фрегаты вместе с орудийными залпами, и в ответ куда-то в открытое пространство, где цели настолько далеко, что невозможно увидеть невооруженным взглядом, уносился беглый огонь орудийных батарей этих кораблей, не желавших покидать эту позицию даже несмотря на столь критическое положение. Поскольку внизу горел линкор «Фурия», флагман всего флота, попавший под перекрестный вражеский огонь и все же сбитый в неравном бою. Его двадцатикилометровый корпус, перепаханный пробоинами попаданий, все еще пылающий огнем разрушенных плазменных реакторов, стал отдельным полем боя для остатков команды и войск, выживших при падении. Его отдельные орудийные батареи, пережившие падение, еще действовали и вели огонь по наступающим ордам противника, но все же не могли уничтожить всех, раз за разом накатывавшихся на ряды отчаянно сопротивлявшихся солдат, не мечтающих уже ни о чем, кроме как забрать перед смертью с собой как можно больше врагов.
И там, среди трупов и воронок, лежал и он сам, в разбитом экзоскелете, все еще сжимающий в руке свою силовую шпагу, отброшенный на спину ударной волной приземлившегося рядом артиллерийского снаряда, с невидящим взглядом, уставившимся в небеса, где сейчас гибли его люди. Треснутое забрало еще выводило на внутренний дисплей многочисленные показатели и данные жизнеобеспечения, горящие тревожным красным цветом, но система контроля уже не фиксировала носителя с остановившимся сердцем.
Эдвард раскрыл глаза, моментально проснувшись от увиденного, и несколько секунд лежал на кровати без движения, пытаясь успокоить бешеный ритм своего сердца, разгонявшего кровь до стука в висках. Оно продолжало бешено работать в грудной клетке, но там, в его родном мире должно остановиться…
Значит, именно так все и произошло, он мертв или очень близок к этому состоянию там, в своей реальности, практически вычеркнутый оттуда после всего произошедшего. И все же что-то все же пошло не так, и он сам, либо же его сознание оказалось здесь, в совершенно другом и незнакомом мире, буквально срисованном с его детских представлений о том, как должны выглядеть сказки, окажись он в одной из них. Так что же значит весь этот лагерь вокруг? Все же последний шанс умирающего, чьей-то волей заброшенного сюда, либо же безумие задыхающегося в мертвом теле подсознания, выстраивающего глубоко запрятанные мечты в последнюю предсмертную картинку. Кто же он сам такой в этом мире? Пленник чужой воли или собственный отпечаток в предсмертном бреду, либо же спасенный чудесным образом? И как тогда относиться ко всему вокруг, ведь этот мир казался настолько реальным, насколько же не мог существовать в его собственной реальности, в его мире… Слишком детальный, слишком подробный, слишком хаотичный, чтобы быть иллюзией, но и слишком добрый, светлый и щедрый, слишком далекий от того мира, к которому он привык. Мысли разрывались от этой двойственности, хотелось закричать и потребовать ответа, но сил хватало лишь на то, чтобы беззвучно смотреть в дощатый потолок треугольного домика, где он еще недавно лег спать по окончании световой части здешних суток.
Понимая, что еще раз заснуть не получится, а потому поднявшись и присев на кровати, Эдвард устало протер глаза и осмотрелся по сторонам. Ольга Дмитриевна еще мирно сопела, завернувшись в одеяло, а ее темные волосы рассыпались по смятой подушке. Рядом, на столике, стоял заведенный будильник, чья часовая стрелка еще не перевалила даже за первую половину круга. На улице, кажется, начинался рассвет, за небольшим деревянным окошком с раскрытой форточкой, закрытой слоем марли против насекомых, уже светло, но небо еще больше походило на то, что он видел вечером, с примесью красных и голубых тонов на фоне небольших рваных облаков, клочьями ваты плывущих где-то высоко над поверхностью. Самого диска солнца под таким углом видно не было, но его яркие лучи уже освещали лагерь, косыми лучами падая через окошко на небольшой столик, оставляя на нем яркие световые полосы.
Потянувшись, Эдвард поднялся и несколько размялся, мышцы после сна еще были расслаблены, постепенно приходя в форму, но сон ушел окончательно, теперь дышал полной грудью, раздумывая над тем, что должен сделать сегодня. Первое знакомство с лагерем прошло, настало время действовать, не отвлекаясь на сновидения, чем бы они ни были. Если слишком зацикливаться над тем, что произошло с ним в настоящем мире, то можно провалиться в прострацию уже здесь, потеряв возможность найти выход и вернуться.
