Все это сопровождается хорошей музычкой из кинематографа Квентина Тарантино и ясно дает понять, что не для нас кино делалось. Выбором наших хитов для своего проката платформа Netflix очертила спросовую зону: сюжеты про маньяков, мафию, коррупцию, беспредел в современном исполнении. Продюсеры Федорович и Никишов, имея сильные позиции после сбыта на Netflix «Эпидемии», решили наворотить гала-историю, скрестив три сугубо американских темы: амнезию, призраков и «яппи в опасности».
Потеря памяти будоражит Америку и глубоко безразлична всем остальным: США — эмигрантская культура, в которой новые жители меняют не только местожительство, язык и бытовую навигацию, но зачастую и имена, специальности и половых партнеров. Потребность зачеркнуть весь свой доамериканский опыт актуальна всегда — отсюда такая плотность людей без памяти в мейнстримном и психически здоровом кино.
Призраки требуют религиозности и веры в загробную жизнь — недаром единственным разработчиком этой темы у нас являлся убежденный христианин А. А. Тарковский с его «Солярисом». К остальным жены в мозг не заходят и с Цыгановыми не трахаются.
Сюжет «яппи в опасности» родился в 80-х, когда совершенно опухшие от стабильности, достатка и легких наркотиков амеры полюбили воображать временное выпадение из зоны комфорта то на ночь в негритянский квартал, то на уикенд в Мексику за секс-туризмом. Это напоминало цветные глюки — как и пришедшие в сюжет из наших 90-х схемы обналички и кавказские разбойники в кепках.
Для доведения хурды-мурды до точки сборки требовался талант хитроумного Одиссея — спеца по мозгоправству и инопланетному вмешательству Андрея Золотарева («Триггер», «Лед», «Вторжение», «Притяжение»), а также перманентный личный контроль продюсера Дулерайна, временно занявшегося режиссурой. И, конечно, актерские бенефисы.
Евгений Стычкин всегда сам был чертиком, насмешливым, лиричным, трезвомыслящим приседателем на чужие мозги. Играл сценаристов, журналистов, Ленина, беглых урок и бухгалтеров с автоматом в задорных криминальных триллерах «Алиби», «ППЧМЗ», «Троцкий», «Рок» и «Соловей-разбойник». То есть всегда сам рулил процессом и давал необязательные советы на миллион. А теперь такие же, как он, черти поселились у него в башке и тянут каждый в свою сторону — что гораздо увлекательнее, чем если бы героя играло мнительное недоразумение типа Пьера Ришара.
После середины сложный сюжет становится уже самоигральным, позволяя воскрешать мертвых, сводить в один кадр живых и их клонов, устраивать взаимопобоище призраков и вообще беспределить вчерную.
Когда мозговой трест журнала «МК-бульвар» пытался найти народное определение постмодернизма, сошлись на том, что лучшим эквивалентом будет слово «х-ня».
То же можно сказать и о глубоко постмодернистском фильме стрим-сервиса «Премьер».
Но это сложносочиненная х-ня, с Мексикой, горами дензнаков, летающей золотой рыбкой и бенефисным рукопашным боем Цыганова в последней серии.
И вообще, когда в кадре безвылазно сосуществуют два самых многодетных артиста нашего кино (у Стычкина пять, у Цыганова восемь), и оба Евгении — вот это, пардон, и есть самый убойный постмодерн из всех возможных.
Евгений Цыганов играет ангела.
Ангел, как водится в наших широтах, запойный, живет в неназванном сибирском мегаполисе среди символичных для наших широт транспарантов «На севере — жить!». Задешево (еду, ночлег и секс) спасает людей, оказавшихся в состоянии алкогольного лабарданса вдали от родного огонька. С виду — обычный «трезвый водитель», но по ходу спасания меняет бушлаты гайцов, скорпомощи, пожароохраны и медвытрезвителя, т. е. всех служб, не дающих гражданам окочуриться в районах с длинными минусовыми температурами, опасным вождением и суицидальными наклонностями в алкогольной горячке. В первом же кадре его бьют ногами в зимней ночи, а он лениво спрашивает у напавших сигаретку. По обстоятельствам спасения в конце каждой серии жахает сто грамм и уходит в астрал.
Это комедия, если что.
