Когда-то в игровом дебюте документалист Бартас заглядывал в окна рабочей общаги. В одной каморке сидел на полу тощий азербайджанец и горестно смотрел на сваленные до потолка мелкие арбузы — неликвид. В соседней отпивались водой из пузырьков натруженные голые девки, красивая и некрасивая. А нервный хмырь гнал их назад в комнату: хватит, к станку. В третьей тихо ярился мужик в зонской росписи, слушая подобострастные доводы пристебая. Во всех трех слабые люди хотели денег на шару и витал общий дух неудачничества. Трехминутный автопортрет советской провинции на переходе в дикий капитализм.
Вот этот трехминутный портрет Эдуард Оганесян и развернул в восьмисерийную фреску — в которой жаль и кадр пропустить.
Шалман «Колизей». Зуд. Жвачные пузыри. Отупляющее марево нищего юга. Усатые мужчины с печатью насупленного идиотизма. Халупа с названием «офис». Молодой поп с говорящим именем отец Сергий (у Толстого, кто не читал, батюшка всем известные искушения гнал, успешно). Стена съемной хаты для утех: Дин Рид в обнимку с гитарой, демон Козаков в дубленке, Шукшин в халате для разврат-парада и по-индийски красивый цыган-молдаван Войническу-Соцки, эпизодник с «Молдовы». Солнце в глаза. Мухи на арбузе.
Сам арбуз с вертикальной алой щелью как эмблема фильма про бедовых девчат.
Сами девчата с низкими голосами — и от курева, и от привычки к тихим лютым теркам на взводе.
Оганесян как никто умеет нагнать гадкого ужаса даже от панорамы подсолнухового поля в нежных закатных тонах. От капа воды из кухонного крана под внимательный взгляд усатого пришельца. Просто от двух запаркованных на стоянке фур, обещающих всякое девчонкам, которые и так уже этого всякого видали за десятерых.
И вдруг пустить колыхание кущ, когда завязавшая блудница выходит из храма с руками вразлет.
Ирину Горбачеву за серьезную актрису знают все, кому что-то говорит фамилия режиссера Хлебникова, — она играет Жанну, мотор компании. У нее прибавление — Варвара Шмыкова, Ирина Носова и Алена Михайлова, заветные подруги.
Фильм — еще и реплика в адрес поэтики Алексея Балабанова. Когда-то в его «Грузе 200» милицейский упырь вез через промзону девку мучить под «Плот» Лозы — и казалось, не было кадра чернее в богатом на такое новом кино. А здесь добрый папа тем же «Плотом» отогревает дочь после выкидыша. А минутой раньше балбес-участковый для души катает подругу по закатным зеленям на милицейской «буханке». С мигалкой, чтоб как у больших. И всем тепло.
Это не спор — просто вывод: время, осмысленное Балабановым как период полной атрофии государства и смуты слабых душ, — прошло. В больнице — помогут. В милиции — попытаются. В храме — поймут, но и распускаться не дадут.
В общем, как должно быть.
А тех немногих тварей, что делают невыносимой жизнь, и без того задрипанную, в оставшихся сериях просто обязаны кончить. Неважно как — друг друга взаимозачетом, разные способы есть у Бога и искусных сценаристов. Если тремя с половиной миллионами очень-очень чего-то захотеть — верняк срастется.
Ибо нельзя так с людьми.
Остров Русский зашел в массы с моноспектаклем Е. Гришковца «Как я съел собаку». «Служить-то, конечно, можно, — поучали там новобранцев сержанты-купцы. — Главное, на остров Русский не попасть». И ясно было: есть на Русском что-то такое, отчего попадать туда действительно не следует.
Русский — обширный придаток Владивостока, соединенный с ним новейшим подвесным мостом и населенный демонами. Уже через десять минут езды шоссейка там сменяется грунтовкой, а через час бесконечных джунглей чуйка подсказывает, что гостей везут либо на королевскую битву, либо к черным трансплантологам. Словом, это идеальная локация для психотриллера: поехали типа в лес подурачиться, а вернулась одна и с припадками. С тех пор, как в обитаемой части встал кампус Дальневосточного университета — база для игры в десять негритят родилась сама собой.
