Он обязательно поделится с ними секретами мастерства. Он непременно расскажет им, откуда должны расти руки у воображаемых богинь волейбола и откуда они растут у доставшегося ему расходного человеческого материала. Из того самого места, что всегда так волнует зрителя волейбольных турниров и застенчивого ректора. Он будет разруливать непонятки, прикрывать тылы (в хорошем смысле) и мобилизовывать скрытые резервы. На это у него семь справных сценаристов и режиссер, представьте себе, Сенцов. Вот уже пять лет по всем сетям и улицам задается с подковыркой вопрос: «А знаете ли вы, что снял режиссер Сенцов?» Так вот знайте: режиссер Сенцов снял «Дылд», «Физрука» и «Гостиницу „Россия“». Это, конечно, другой Сенцов, Сергей, — но имя в вопросе и не звучало. Кто скажет, что фамилия режиссера «Дылд» не Сенцов — тот лжец и провокатор.
Итог фильма и чемпионата ясен заранее — но речь все же идет о педагогическом институте. Искренне хотелось бы увидеть в эпилоге, как семь победительниц зонального турнира, семь укротительниц тигров и нарушительниц областного спокойствия замедленной съемкой войдут в семь старших классов и поставленным голосом скажут:
«Здравствуйте, дети».
«Садитесь, пожалуйста».
«Меня зовут…»
«Я буду преподавать у вас…»
«И если кто-то думает…»
«…то у него большие проблемы».
Но, кажется, я хочу невозможного.
Илья Куликов (не путать с Николаем, автором «Движения вверх», «Легенды № 17» и «Горько») — конечно, в большей степени высококлассный бизнесмен, чем создатель смыслов. Любую успешную тему он отжимает досуха: если «пошел» «Глухарь» — жди четырех сезонов в его исполнении, покатил «Полицейский с Рублевки» — все продолжения его, и не надоест ни разу, как авторам «Ёлок-235». Логика бизнеса требует любое проблемное кино сводить к цепочке хохм или амуров: они — тема долгоиграющая, а программное высказывание требует твердой точки в конце. С комедией не сложилось сразу, ибо тупик, в котором оказалась русская система образования вслед за общеевропейской, — не повод для ржача и веселухи. Комический эффект достигается нарушением нормы, а назвать нормой результат, к которому привела педагогика сотрудничества во всем белом мире от Балтимора до Владивостока по окружности, в здравом уме немыслимо.
Демократия противопоказана школе в той же мере, что и армии. Учеба есть тяжкий и большей частью неинтересный труд (две трети предметов никогда не пригодятся человеку в жизни, причем у каждого эти две трети свои) — поэтому для исполнения поставленных сверху задач необходим механизм принуждения, напрочь отсутствующий в свободном мире. В результате школа превращается в группу продленного дня с обязательным посещением, но произвольной занятостью планшетами, мобилами и мыслями о мешке денег (забавно, что впервые эта формула прозвучала из уст гражданина ФРГ; судя по французским фильмам «Опасная профессия» и «Избалованные дети», там проблемы те же, причем уже лет сорок). Правят в ней несовершеннолетние — либо с девиантными отклонениями, либо с мажорским родительским ресурсом, — на которых нет и не будет управы. Учительский труд в этой ситуации — латентное рабство у группы сексуально озабоченных мартышек и системных защитников прав животных в лице школьного олигархата. Если советское государство, в условиях смертной конкуренции крайне заинтересованное в массовом знании, стояло за учителем бетонной стеной, нынешний уклад не требует срочного изобретения атомных бомб, строительства оборонных заводов, прогресса ирригационных сооружений и победы над смертельными вирусами[56] — и государство самоустранилось, толкнув педагога в клетку диких приматов со строжайшим наказом руками не трогать.
Вот на этой отравленной почве Куликов и строит две вариативные модели учительского поведения, линию двух сестер — ангелоподобной сучки и наивной сеятельницы доброго-вечного. Старшая преподает в финакадемии и тихо квасит со случайными кадрами — младшая считает школу домом и верит, что раздавленный в детстве хомяк просто убежал. Предполагается, что оторву следует осудить и посочувствовать ее промотанной за бесценок жизни, а на крошечку ориентироваться как на учителя будущего. Только вдруг оказывается, что идеалистка несет на уроках кромешную чушь, ее беседы с не поделившими телок самцами имеют нулевой эффект, а какой-никакой результат достигается только через наличие крепкого тыла — профильного папы-замминистра, не брезгующего закулисным решением вопросов. То есть вакантную роль государства исполняет родной отец.
