Останется при мне полностью

Наш разговор еле теплился. Мы сидели. Наконец Салли, отсмеявшись над чем-то легкомысленным, внезапно направила в сторону кушетки Чарити серьезный, просительный взгляд и задала вопрос, который был у нее на уме:

– Чарити, мне необходимо знать. Что они говорят? В каком ты состоянии?

– Прямо сейчас – в чудесном.

– Значит, то, что Халли нам говорит, неправда?

Долгий, ровный взгляд между ними глаза в глаза. Губы Чарити слегка разошлись, словно она была застигнута врасплох во время смены выражений, но лоб был безмятежен, взгляд искренен и, мне показалось, жалостлив.

– Что я скоро умру? Да, скоро.

– Чарити!.. – возмутился Сид и резко подался вперед – хрупкий полотняный шезлонг затрещал.

– Сид, не надо, ну что ты, – сказала она. – Сомнений тут быть не может. И притворяться нет смысла.

– Прямой смысл не соглашаться с таким приговором! Если бы только ты согласилась на лучевую терапию или химию. Кобальт. Что угодно. Все вместе! Если бороться, у тебя есть шансы. Но нет, ты отказываешься. Сдаешься. Даже попытаться не хочешь спасти себя. Не даешь мне отвезти тебя в Слоун-Кеттеринг[123].

– Врачи говорят, бесполезно.

– Ты им это внушила!

– Сид, милый, уймись, – сказала она точно капризному ребенку. – Ты не помогаешь мне сейчас. Не хочу начинать этот разговор по новому кругу.

– Но…

– Пожалуйста! Давай обойдемся без сцен.

Ее взгляд вспыхнул, стал безапелляционным – но ненадолго. Когда Сид отвернулся и начал слепо оглядывать траву, словно в поисках приносящего удачу четырехлистного клевера, ее лицо смягчилось. Казалось, она вот-вот скажет что-то утешающее… но он уже отдалился. С сумрачным и каким-то помятым лицом он откинулся назад и принялся смотреть из-под полуопущенных век на панораму.

У Салли глаза наполнялись слезами; она сказала:

– Чарити, я не хотела тебя огорчать. Сид, прости, если… Но это не похоже на тебя, Чарити. Когда я была больна и хотела умереть, ты сидела рядом и заставила меня жить. Ты не позволила мне расстаться с надеждой. Есть ли что-нибудь, что мы… что мы можем…

– Ради всего святого, – промолвила Чарити. Ее шея выглядела слишком тонкой даже для того, чтобы держать ее небольшую голову, но глаза были сухи, губы она сложила в маленькую улыбку Джоконды. – Мне нужно было одно: чтобы вы приехали, и вы приехали. Для полноты не хватало только вас. А у тебя все было по-другому. Я хотела, чтобы ты надеялась: надежда могла тебе помочь поправиться. Тебе надо было только проявить волю. Но с моей стороны сейчас надежда была бы дурью. Проявить волю к жизни? Ничего хорошего это мне не даст. До операции я думала иначе, потому и пошла на нее. Ведь столько всего, ради чего стоило жить, и я была твердо настроена жить. Но они просто зашили меня опять, и пришлось примириться с фактом и поразмыслить, как с толком использовать оставшееся время.

– Что тебе сказали после операции?

Чарити, улыбаясь, развела руками.

– Что, не предложили ни лучевую, ни химиотерапию, ничего?

– Уже пошли метастазы.

– Но иногда даже в этих случаях…

– Они сказали, можно выиграть немного времени, – сказала Чарити. – Да, можно было. Я могла пройти курс, но никакой надежды это не давало, разве что небольшую отсрочку. И весь этот мерзкий ужас облысения, и знакомых, которые этому подвергались, все время тошнило. Я решила – лучше уж то время, что мне отпущено, проведу такой, какая есть.

Держа эту маленькую улыбку, она опустила веки. Выглядела как изваяние, как женщина, вырезанная из бледной древесины. Фигура недоступной, унесенной богини, очищенной и жалостливой. Прозерпина. Раньше эта роль принадлежала Салли.

Ее глаза открылись, все еще окруженные морщинками чуть заметной, строгой улыбки. Ненадолго задержались на Сиде, тяжело, мрачно обмякшем в своем полосатом шезлонге. Потом опять повернулись к Салли.

– Смерть – важное событие, – сказала Чарити. – Ее нельзя отрепетировать. Можно только постараться приготовить себя и других. Можно постараться сделать все правильно. Рак – это удача в определенном смысле, он обычно дает тебе некоторое время.

Теперь Сид поднял глаза. Они вспыхнули, словно он дал волю ненависти к ней, и он несколько раз ударил одной ладонью о другую, пародируя аплодисменты.

– О, чудно! – сказал он. – Рак – это удача. Он дарит нам драгоценное время. И еще, не забывайте, без него у нас не было бы всех этих полезнейших онкологических исследований. Боже всемогущий, душа моя, ты будто роман какой-то прочитала, где героиня на склоне дней говорит жизни последнее сладкое прости! Я ведь тоже с врачами разговаривал. Они первые тебе скажут: то, как пациент настроен, имеет первостепенное значение. Множество случаев, когда люди отвоевывали себе жизнь только тем, что отказывались сдаться и умереть. Именно за такое отношение ты всегда ратовала! А теперь, когда дело идет о твоей жизни, ты… У тебя, несомненно, есть шанс. Пусть даже всего десять процентов, пусть даже пять, разве можно отказываться? Ты настолько устала жить? Настолько устала от нас?

Довольно долго они смотрели друг на друга. Наконец она покачала головой.