Останется при мне полностью

Ее глаза заблестели, вдруг наполнившись слезами.

– Тебе не кажется, – спросил я, – что она могла бы все-таки позволить ему отвезти ее в больницу? Если она старается избавить его, спасти от худшего, то она делает это самым жестоким способом.

Она не обращала внимания на слезы, которые текли по щекам. Только взглянула на меня, беспомощно пожала плечами и покачала головой.

– Она самая меднолобая женщина на свете.

– Ларри, она умирает!

– По компасу.

На это Салли никак не отозвалась. Она горестно смотрела сквозь полукруглое окно эркера на яркий день.

– А ты поступила бы так? – спросил я. – Если будешь умирать раньше меня, я получу доступ к твоим последним часам?

Прежде чем она могла ответить, в коридоре раздались быстрые твердые шаги. Мимо, не видя нас, прошел Сид. После паркета его подошвы простучали по сланцевой плитке перед камином, а затем умолкли на ковре столовой. Распахнулась кухонная дверь, его силуэт выступил на фоне света с той стороны дома, и дверь, качнувшись, закрылась. Салли передвинула один костыль и оперлась на него так, что смогла положить пальцы на мою руку. Мы стояли, пока из кухни не вышла миссис Нортон и торопливо не направилась в спальню.

– Я стараюсь все время помнить, что надо прощать ей то, над чем она не властна, – сказала Салли. – Мы все разные. Ты не такой зависимый, как он. Я не такая сильная, как она. Мне не надо тебя защищать. – Ее голос почти иссяк. – Да я и не могла бы.

Мы стояли. Наконец я спросил:

– Когда они приедут?

– Сказали, будут здесь примерно в четыре пятнадцать, после того как вы с Сидом уедете на холм.

Мои часы показывали без десяти четыре.

– Когда вы вернетесь?

– Не знаю. Вероятно, мы после того, как ее положат, поужинаем там, а потом пойдем ее навестим. Если станет слишком поздно, может быть, там переночуем. Я позвоню и дам тебе знать.

– Мы будем на пикнике.

– До какого времени? До девяти примерно?

– Как минимум.

– Задержи его – чем дольше, тем лучше. Погуляй с ним потом. Он всегда любил поздние прогулки с тобой.

– Насколько я его знаю, сегодня он если захочет гулять, то скорее один. Не ручаюсь даже, что он на пикнике появится.

– В общем, побудь с ним, если получится. Я позвоню сюда, а если никто не возьмет трубку, дам знать через Моу. Или, может быть, вернусь еще до вас.

– В этом случае как ты ляжешь спать?

– Миссис Нортон.

– Не слишком приветливая помощница.

– Нет, она ничего. Просто ее расстраивает, что Чарити не хочет, чтобы с ней обращались как с пациенткой. Я ей такой неприятности не доставлю.

Мы обменялись подобием улыбки. Я сказал:

– Итак, у каждого будет кто-то, о ком следует позаботиться.

– У тебя самый трудный подопечный.

– Твоя тоже не из легких.

– Мы будем втроем. И она так храбро держится, что я испытываю гордость. Это привилегия в некотором роде.

Ее рука с костылем двинулась вверх, и прежде, чем наклонить лицо для поцелуя, она вытерла щеку костяшкой пальца.

– Побудь с ним, – повторила она. – Постарайся с ним погулять. Заставь его забыть про ее отъезд. Если надо, останься у него на ночь или приведи его в гостевой дом. На другой кровати постелено.

– Хорошо.

Несколько секунд я вглядывался в ее печальное, смирившееся с неизбежным, старающееся бодриться лицо. Подумал, каково это может быть – смотреть в лицо женщине, которую ты любил, с которой прожил жизнь, и знать, что это, возможно, последний, или предпоследний, или предпредпоследний раз. Я спросил:

– Ты готова, ты выдержишь все это?

– Да.

– Мне больно думать, что ты будешь беззащитна перед планами Чарити.

– Отстранить нас – нет, ей и в голову такое не придет! Мы будем сражаться друг с другом за право сделать для нее то или это.

– Она только Сида отстраняет.

Долгий темный взгляд.

– Это потому, что она не хочет изменить себе ни на йоту, – сказала Салли.

Она уперла костыли в пол и пошла по коридору – хрупкая, покореженная, преданная. Я отправился искать Сида.

Девять сорок пять. С тех пор как я проснулся сегодня утром, прошла, кажется, целая геологическая эпоха. После того как я открыл глаза и осмотрелся в знакомой неказистой обстановке гостевого дома, могли перегруппироваться континенты, развиться и исчезнуть виды и семейства, мог не единожды прийти и отступить ледник. По самой меньшей мере – целые жизни должны были миновать.

Сижу на ступеньке крыльца, смертельно уставший от долгой ходьбы. Солнце зашло почти два часа назад, долгие сумерки сменились темнотой, небо за холмом, утыканным елями, приобрело цвет отшлифованного железа. Но на лужайку передо мной, на серый “рамблер” Моу, на кушетку Чарити и стул Салли, лежащие в сложенном виде там, где я их оставил, падает бледный, пыльный, дрожащий, размытый свет луны. Вытянув шею и глядя вверх мимо навеса над крыльцом, вижу ее почти в зените, не полную, но больше половины, достаточно, чтобы затмить звезды.