Дни оказались ровно такими, какими мне описала их Салли. От восьми до одиннадцати тридцати у нас у всех было время полезных занятий: у Сида – в кабинете, у Салли и Чарити – повсюду (дети, хозяйство, покупки, местное волонтерство), у меня – в подвижной тени деревьев на веранде гостевого дома, у кухарки – на кухне, у няни – в детской, у Господа – предположительно в Небесах[54].
В одиннадцать тридцать по удару паровозного колокола на веранде Большого дома мы собирались, чтобы идти купаться, загорать и беседовать на причале или на округлых прибрежных скалах. Вдруг (опять-таки планирование Чарити) мы не отдельные личности и не пары, а семьи, или одна большая семья: голых визжащих младенцев окунают; Барни вытянулся в воде, где она по колено, и требует, чтобы мы посмотрели, как он плывет, отталкиваясь от дна одной ногой; Никки сидит на мелком месте и плещется; Салли, Чарити и няня ходят в воде туда-сюда и всем помогают. Сид и я потратили несколько таких купаний на то, чтобы очистить дно от камней и соорудить из них волнолом: он будет удерживать береговой песок, на котором играют дети. Это был только один из его проектов – полуденный. Для прочих часов, свободных от ученых занятий, у него имелись десятки других.
После ланча мы на время расходились, детей укладывали, а мы либо дремали, либо читали. До этого я никогда в жизни не спал днем, но тут несколько раз само собой получалось так, что я засыпал за книгой. Около трех жизнь возобновлялась, я слышал звук топора, молотка или пилы, выходил и видел, что Сид чинит причал, или расчищает тропку, или заменяет прогнившие перила веранды, или пополняет поленницу.
В пять тридцать еще одно купание, в шесть тридцать херес на веранде, в семь ужин, обычно с кем-либо из Видных Персон, ходивших по здешним сельским дорогам так же запросто, как воробьи.
Никакой семейной милой разболтанности. Всех детей кормили на кухне и отправляли наверх до того, как мы входили в комнату с веранды. Никаких маслянистых поцелуев перед сном, никто не цеплялся за маму и не скулил, что слишком рано. Удар колокола, и они уходят. Вероятно, Чарити потом поднималась проверить, как они уложены, но им никогда не разрешалось прерывать ужин, который был светским, интеллектуальным и только для взрослых.
Разговор всегда был оживленным, насыщенным, полным споров и смеха. Его постоянно подстегивал повышенный голос Чарити. Сид, сидевший во главе стола в своей поношенной рабочей одежде (он столько же тратил в “Сирсе и Робаке”, стараясь выглядеть как фермер, сколько иные тратят в “Братьях Брукс”), поднимал какую-нибудь интеллектуальную тему – “вспугивал” ее, как зайца, преследовал ее какое-то время, а затем тушевался, услышав возглас Чарити: “Погоди. Погоди! Давайте послушаем, что
Казалось, мы все превосходим рангом хозяина дома. Хотя он любил дискуссии и в других обстоятельствах мог обсуждать что-то часами, за этим столом он играл скромную роль разгоняющего – спортсмена, задающего быстрый темп на первой четверти или половине дистанции, чтобы другие смогли пробежать милю за четыре минуты. Мы много пробежали таких миль, мы бежали их каждый вечер.
Счастливый, упорядоченный, живой райский уголок, по-больничному тихий в определенные промежутки, но мгновенно обретающий активность по удару светского колокола. Вечер после ухода гостей обычно кончался либо прогулкой по дороге, либо полуночным плаванием на каноэ по черному озеру под громадным звездным куполом, либо поздним купанием, взбадривающим, как шоковая терапия.
В эти поздние часы, когда мы чаще всего оставались вчетвером, Чарити притихала, а Сид, наоборот, расправлял крылья. Он любил давать работу мускулам, любил ночное небо и близость, рождаемую ночной тишиной. Идя или плывя на каноэ, мы много пели, потому что в пении лучше всего могли выразить себя. Чарити не задавала этим песням тон, как она делала в большой компании. Она предоставляла это Салли, полагаясь на ее музыкальный вкус и знания. Тут Чарити не была даровита, и в какой-то мере это нас уравнивало. Позволяло Салли чем-то отплатить за все, что мы получили.
Проделав пешком пару миль – или поплавав по озеру, найдя в темноте причал, вытащив каноэ из воды и перевернув, – мы, две пары, желали друг другу доброй ночи и расходились по своим коттеджам, щупая лес фонариками. Два Адама и две Евы – новый, улучшенный вариант, который я рекомендую Богу на будущее, если Он захочет еще раз сотворить мир.
Ему также стоило бы окружить эту сдвоенную первую семью сетью родни. Ни у Салли, ни у меня не было опыта жизни в большом семейном кругу. Ни сестер, ни братьев, а родители, дедушки и бабушки умерли. Двоюродные и троюродные были нам чужими, мои – рассыпаны по Западу и Среднему Западу, ее – в Греции.
