Здесь же родственники кишели, как муравьи. Когда мы в первый раз отправились на Фолсом-хилл на пикник, я подумал, что Чарити пригласила половину обитателей здешних мест. Но нет – только Ланги и Эллисы, большей частью Эллисы. Они сидели на бревнах и камнях, полулежали на одеялах, играли с детьми в “пленников” и в прятки. Как уверенно, как спокойно они держались! Какое глубокое чувство принадлежности! Роли разбирались и исполнялись без подсказки. Чарити, Камфорт и Салли (уже почетный член клана Эллисов) заведовали корзинами с провизией; Сид занимался барбекю; Лайл и я отвечали за дрова; тетя Эмили, тетя Хезер и наемные девушки смотрели за малышами; дядя Дуайт разливал херес; Джордж Барнуэлл играл с детьми – близоруко мигая, нарочно смотрел не туда, весело симулировал бестолковость, вдвое большую своей природной, позволял внукам и троюродным внучатным племянникам себя обыграть, а ветру, дующему на холме, растрепать свои реденькие седые волосы.
Незаменимым в дни этих пикников был “мармон” 1931 года – в прошлом автомобиль отца Сида, который Чарити спасла от продажи и поставила на скромную семейную службу, когда мать Сида купила себе нечто менее величественное. Это была туристская модель с постоянно теперь уже открытым верхом, с боковыми стеклами-крылышками, со стеклянной перегородкой, отделяющей водителя от важных персон, с сиденьями, где, если очень надо, могли уместиться десять, а то и двенадцать человек, и с подножками, на которые могли встать еще шестеро. Морда длинная и лоснящаяся, удлиненные бамперы, на которых тоже кто-то мог ехать, и двенадцатицилиндровый рядный, судя по капоту, двигатель. Самая настоящая триумфальная колесница. При полной загрузке ее не было видно из-за тел, а приехав на место пикника, она выглядела бездонной: корзины, коробки, сумки, одеяла, грили и с дюжину фонариков.
Когда кончались игры, начиналась еда: бифштексы, само собой. После еды – пение вокруг костра. Свет долго не уходил из неба, и все же темнота мало-помалу поднималась от земли и в конце концов собирала нас в кружок. Запас зефирчиков, поджариваемых на костре, иссякал, дети помладше кутались в одеяла или забивались между родительских колен, огонь отсвечивал красным в кольце глаз. Пели все, кто умел и кто нет, – об этом заботилась Чарити. Но были и сольные номера. “Сид, давай «Барбару Аллен»… Нет, лучше эту – про принца Чарли и остров Скай… Нет, давай «Лорд Рэндл»”.
У него был прекрасный, верный, печальный голос, идеально подходящий для грустных баллад, и он их знал великое множество. Мерно поворачивались зубчатые колеса этих сумрачных трагедий, подобные деревянным колесам старинных настенных часов. Между песнями с земли поднимались фигуры, вставшие подбрасывали в костер дров, их тени разрывали людское кольцо, снопами летели искры. Салли была создана для пения – она покоряла слушателей мгновенно. Даже мне приходилось петь – что-то грубоватое, западное, чтобы эти утонченные уроженцы Новой Англии послушали неотесанного пришельца из дальних краев: “Кровь на седле”, или “Чалую лошадку”, или “Буду скверным стариканом не без обаяния”.
Это племя, поразившее нас величиной и энергией, столь же сильно поразило нас своей учтивостью. С радостным энтузиазмом эти люди впустили нас в свой круг. Профессора, дипломаты, редакторы, чиновники, брокеры, миссионеры, биологи, учащиеся – они много где побывали по всему свету, но не было места, которое они любили бы так, как Баттел-Понд. Их лояльность была не национальной, не региональной, не политической, не религиозной; она была племенной.
Над этим племенем матриархально властвовала тетя Эмили. Дочери и сыновья никогда его не покидали, зятья и невестки абсорбировались, натурализовались и отлучались от всего, чему в прошлом были привержены. Дети включались сразу же по рождении, вдовы получали полноценное членство на всю жизнь. Салли и я – тоже, как будто связаны с кланом узами супружества.
Мы постарались оставить Висконсин и тамошнюю неудачу позади и выкинуть из головы заботы о будущем. Когда нас спрашивали, чем мы занимаемся, мы отвечали, что я пишу очередную книгу. Очередную. Сколько самораздувания в этой фразе! Благодаря ей будущее выглядело не сомнительным и пугающим, а возможным и даже, после небольшой необходимой отсрочки, гарантированным.
Мне трудновато сейчас узнать в этой наивной, полной надежд паре себя и Салли. На чем могла основывать Салли свою веру в меня? На чем я мог основывать свою веру в себя? Почему все эти Эллисы и Ланги, вплоть до самой дальней родни, приняли нас, не оспаривая назначенную цену – точнее, цену, которую нам назначили Сид и Чарити?
