В Раус-Пойнте мою машину обыскали: багажник, заднее сиденье, переднее, под сиденьями. То ли ожидали кого-то, то ли мой вид не внушал доверия. Поинтересовались, кто я такой и ради чего заехал в Канаду. Долго рассматривали все документы, какие у меня были. В конце концов, украв у меня почти тридцать минут, которые я ценил по сотне долларов за штуку, они пустили меня дальше.
Страшно рассерженный, я помчался на юг через Сент-Олбанс. Уже темнело, но я видел, что местность изменилась. Едва я покинул Квебек, равнина кончилась, и начались холмы, озера, горы, густые леса. Дома, крытые асбестом, уступили место фермерским жилищам, обшитым досками, покосившимся сараям, большим амбарам. В городе я увидел белые фронтоны, зеленые ставни, двери с веероподобными фрамугами, обрамленные подобиями портиков.
Хорошо. Я приободрился, стал зорче смотреть по сторонам. Но крокодиловы челюсти сна не отпускали меня надолго. Дважды после поворота на более узкую дорогу с указателем “Моррисвилл” я просыпался от шороха шин моего “форда” по гравию обочины. После второго раза, встревоженный, остановился и несколько минут бегал взад-вперед в почти полной темноте. Но когда опять сел за руль и поехал, глаза от сонливости не хотели служить. Веки были как гири, дорога ветвилась там, где не было развилок, поворачивала там, где не было поворотов. Встречные фары, светившие в лицо, выводили меня из оцепенения, но секунды спустя я вновь боролся со сном. Я ущипнул себя за руку в чувствительном месте с внутренней стороны пониже плеча. С силой потер веки и широко их растянул. И тут же увидел, что на меня что-то надвигается. Грузовик с погашенными фарами. Удар по тормозам, резкий поворот руля, скольжение шин, сотрясение остановки; один на темной дороге, ничего не видно, кроме придорожного леса – черных елей, мрачных берез.
Пристыженный и напуганный, но напуганный не настолько, чтобы признать себя не способным сейчас к вождению, я поехал дальше. Я не знал толком, где нахожусь: дорожные знаки мало что объясняли, карту при тусклом свете лампочки не разглядишь. Встав на перекрестке, я вышел, и свет фар помог мне сориентироваться. Слава тебе господи, всего семь миль до Баттел-Понда.
В деревне почти в одиннадцать вечера я не мог понять, по какой из двух улиц ехать, и пришлось постучаться в дверь единственного дома, где горел свет. Мужчина в нательной рубашке сказал, что надо проехать вперед одну милю. Я так и сделал; увидел на колесе фургона, среди прочих почтовых ящиков, ящик Эллисов, проехал еще двести ярдов до других ящиков на доске. Увидел разрыв в стене деревьев, повернул налево. На поляне – три машины, среди них “шевроле” Лангов. Я подъехал, остановился, выключил фары.
Теперь куда? Я был в черном лесу, закрывающем небо, тьма такая, что я не видел собственных рук. Сверху, от древесных крон, доносился мягкий шелест ветра. Снова включив фары, я разглядел перила и ступеньки из шиферных плит, ведущие вниз. Погасив огни, я должен был идти к ступенькам вслепую, полагаясь на память глазной сетчатки, а потом спускаться ощупью. Слева теперь угадывался дом: чернота более черная, чем все вокруг. Перемещая руку по стене, я дошел до угла дома; за углом слабый свет из окна в глубине веранды. Через окно я увидел большую комнату с высоким потолком, горящий торшер, силуэты мебели; людей не было. Я прислушался: за еще одним углом, кажется, звучат голоса.
Нащупав ногами одну за другой две ступеньки, я поднялся на деревянный настил веранды, прошел мимо окна к углу и оттуда привыкшими теперь к темноте глазами увидел в рассеянном свете, идущем из дома, три головы над тремя спинками стульев.
Подошвы стукнули по дереву, кто-то встал.
– Кто там? – послышался голос Сида. – Ларри, это ты наконец? Привет!
У меня возникло желание безумно захохотать. Прямо вот катался бы сейчас в радостном исступлении по полу веранды. На своей лучшей латыни ради жены, изучавшей древние языки, я произнес пароль, который был у нас в ходу в Беркли, когда она жила в квартирке над гаражом на Арч-стрит, а я, бывало, приходил поздно, не способный более заниматься и нуждающийся в ласке.
–
Далее – смутный, расплывчатый промежуток. Видимо, мы поговорили какое-то время. Салли и я, полагаю, сидели рядом и держались за руки. Наверняка Сид и Чарити окружили меня заботой: хересу? сэндвич? пирога? чашку овалтайна[53]? – и наверняка я был слишком опьянен и счастлив, чтобы мне чего-нибудь из этого хотелось. Просто-напросто тем, что добрался, я исполнил свой долг от начала до конца и достиг всего желаемого. Но через считаные минуты я, должно быть, начал сдуваться, и их забота, вероятно, взяла верх.
– Я вижу, ты абсолютно дохлый, – сказала, должно быть, Чарити. – А ну-ка марш в постель! Завтра можем разговаривать хоть весь день. Мы три недели можем разговаривать.
