Почему? Потому что они такие, какие есть. Почему они так беспомощно неизменяемы? На этот вопрос пока что нет ответа – может быть, на него и нельзя ответить. За сорок лет без малого никому из них не удалось изменить другого ни на йоту.
И еще одно соображение – личное и тревожащее. Я их друг. Я уважаю и люблю обоих. Мало того, наши жизни так переплетены, что я не могу писать про них и не писать про себя и Салли. Способен ли я изобразить кого-либо из нас четверых без того, чтобы к портрету примешалась жалость?
Наше чуточку неловкое молчание прерывает служанка – примерно двадцатая местная девушка, работающая летом в этом доме. На подносе у нее в руках электрический кофейник, кувшин с апельсиновым соком и миска с малиной. Она вставляет штепсель кофейника в розетку, торопливо уходит и тут же возвращается с ветчиной на блюде, нагретыми тарелками, печеньем и большим омлетом. Моу крякает и разворачивает салфетку. Халли начинает раскладывать пищу. Мы едим, и мне становится легче.
– Ну как, все в порядке? Что должно быть горячим, горячее? Что должно быть холодным, холодное? Клара не всегда идеально со всем справляется.
– Чудесно. Божественно.
– Солнце не бьет вам в глаза, Салли? Хотите, мы вас немного передвинем?
– Мне тут замечательно. Как всегда.
– И тем не менее вы взяли и переехали в Нью-Мексико.
– Я не от этого уехала.
– Я просто болтаю, не берите в голову. Даже если бы вы уехали именно от этого, кто бы мог вас винить? Здесь вас беда подстерегла.
– Беда?
– Полио.
– Я могла подцепить вирус где угодно.
– Мама все равно винит себя. Говорит, вас взяли в поход, когда у вас еще была анемия, когда вы еще не совсем оправились от родов. Она думает, если бы вас не переутомили, вы могли бы победить полиомиелит в зародыше – такое бывало.
– Ну, это глупости. Я чувствовала себя превосходно. Меня откармливали и окружали заботой все лето. А после того, как это случилось, они оба просто превзошли себя.
– Они говорят, это вы вели себя выше всяких похвал. Как вы выдержали езду на лошади и все последующее. Но что тут говорить – мы и сами вас знаем, мы вас видели все эти годы.
Я вижу глазами Халли всю эту цепочку лет – больше лет, чем она помнит себя. На всем протяжении ее младенчества, детства, отрочества, юности, учебы в колледже, замужества бедная Салли Морган перемещалась на костылях, нуждаясь в помощи, чтобы пойти в туалет, чтобы встать с кровати и даже со стула, – и вместе с тем не соглашалась ни на безнадежность, ни на беспомощность. Водит свою специально оборудованную машину. Путешествует – по крайней мере путешествовала до недавнего времени – по всему миру. Готовит, катаясь по кухне на своем высоком стуле на колесах. Делает все, кроме тяжелой домашней работы. И улыбается, полна приветливости, способна радоваться и радовать. Не жалуется, думает о других. Халли смотрит на нее влажными глазами. В них любовь и восхищение.
По заслугам. У меня у самого, бывало, увлажнялись глаза, когда я думал об этой женщине.
– Они тебе рассказывали, как
– Что вы имеете в виду? Когда?
– Когда я заболела. Я выбрала для этого наихудшее время из всех возможных. Они собирались возвращаться в Мадисон, дом мечты уже начали строить, и Чарити не терпелось приехать и самой за всем присматривать. Плюс трое детей младше пяти и ты в животике, хотя она еще не могла об этом знать. У нас не было работы, и они предложили нам этот дом на зиму. Они ни единого шанса не упускали проявить щедрость. И тут я заболеваю.
Она сидит очень прямо, забыв о еде. Глаза широко открыты, в них сияние. Сама мысль о том, как они себя повели, заставляет ее таять от благодарности и любви.
– Они отказались из-за меня от всего. Чарити поехала с нами в “скорой помощи” в Берлингтон, и когда я уже была в “железном легком” и до некоторой степени в безопасности, она и Ларри по очереди разговаривали со мной, не давали впасть в отчаяние, поддерживали во мне жизнь. Бедный Ларри, ему надо было нас содержать, и все, что у него было, это рецензии на книги по пятнадцать-двадцать долларов за штуку. Пока он сидел и наблюдал, как воздух то вкачивают в меня, то выкачивают, он пытался еще и читать, а когда приходила Чарити и заменяла его, он уходил к себе в комнату и пытался писать. Без нее он ничего бы не смог, а я уморила бы себя тревогами. Тем временем Сид погрузил всех детей, включая Ланг, в машину и отвез в Мадисон, а тетя Эмили покинула твоего дедушку, села на поезд и отправилась поддержать семью. Солидарность в действии!
На веранде опять появляется девушка, взгляд вопросительный, и Халли жестом дает ей знать, что ничего не нужно. Все внимание Халли и Моу обращено на Салли, прямую на своем прямом жестком стуле. Она словно в трансе, поток ее отрешенной речи прерывается лишь когда ей надо перевести дыхание. Если бы я снимал фильм про Дельфийский оракул, лучшей кандидатуры на роль пифии, чем Салли в таком состоянии, я не мог бы найти.
