– Конечно нет, идите, – говорю я. Салли молчит, сидя в жесткой позе и вперяясь в то, что ее гнетет, – в прошлое или в будущее.
Халли остановилась на полпути к двери, глядит в лицо Салли.
– Что-нибудь не так? Могу я помочь?
Салли поднимает глаза, огромные широко расставленные глаза на лице, туго обтянутом кожей. Слегка нахмуренный лоб разглаживается, линия щек смягчается, взгляд, который лишь секунды назад бил вперед, как дальний свет фар, теперь приглушен и опущен.
– Никто ничем не может помочь, – говорит она. – Так устроена жизнь.
Халли и Моу, которым ничего не остается, как пробормотать что-то в знак согласия, неловко медлят несколько мгновений и уходят. Мы сидим. Салли по очереди прикасается к глазам костяшкой пальца.
– Мне кажется, я надеялся проснуться и узнать, что это неправда.
– Похоже, времени осталось еще меньше, чем мы думали.
– Тяжело это принять, столько всего, что напоминает. Она так полнокровно
– “Кантагалли”, кажется.
– Да. Из Флоренции. Помнишь день, когда мы поехали с ней их покупать?
– Я была с вами?
– Конечно. Мы поехали на фабрику. Она брала один набор за другим. Потом они прибыли в Хановер в трех больших бочках.
– Не помню, но верю тебе.
– И правильно делаешь. Я ни одного часа не забыл из того года.
– Год без домашней работы.
– Не только, гораздо больше! Тот год был сплошной весной, даже когда шел снег. Я до сих пор, бывает, просыпаюсь, и в голове прокручивается это стихотворение Лоренцо Медичи. Помнишь? То, которому учат всех туристов:
Она качает головой.
– Да, юность улетела, но в том году мы были юными – это был второй год у нас. Первый – Мадисон. До него все было какое-то серое, а после надо было стиснуть зубы и держаться. У тебя так же или нет? Но в том году во Флоренции мы были юными. Юность не привязана к хронологическому возрасту. Это время надежд и счастья.
–
– Мне даже не нужна оливка, – говорит Салли.
Однажды на обеде в Кеймбридже у меня вышел воображаемый спор с социологом Питиримом Сорокиным, рассуждавшим о социальной мобильности, которая продвигает индивидуума вверх. Он назвал ее “вертикальной перистальтикой в обществе”. Выражение ему явно понравилось; он решил, что проявил изобретательность и меткость.
Я готов был признать, что он, родившийся в простой семье в глухом российском селе и ставший членом Совета Российской республики и личным секретарем премьер-министра Керенского, больше знает о социальной мобильности, чем я. Я мог выводить обобщения только из своего ограниченного опыта, а источником моего скепсиса по поводу того, что к нему не принадлежало, были три мартини. Но его метафора мне не понравилась, и я вполголоса сказал даме, сидевшей слева, что социологам следовало бы придерживаться семантически обеззараженного лексикона и оставить метафоры тем, кто умеет с ними обращаться.
Перистальтика, сообщил я упомянутой даме или еще кому-то, это ритмичные сжатия участков трубки – например, кишки, – заставляющие содержимое трубки перемещаться по ней. Сорокин уподобил общество трубке, а индивидуума содержимому, которое она перемещает. Индивидуум, сказал я, сам играет кое-какую роль в собственном продвижении, и оно не всегда происходит ритмично.
И к чему это определение – “вертикальная”? Человек – прямоходящее животное, и любая перистальтика у него вертикальна, если не предполагать – для чего нет никаких оснований, – что он лежит.
И наконец, нормальная перистальтика, насколько я знаю, перемещает то, что она перемещает, не вверх, а вниз. Иначе это обратная перистальтика – можно сказать, рвота. Имел ли профессор Сорокин в виду, что возвысился после Февральской революции, а затем получил международную известность и стал видным гарвардским преподавателем благодаря рвоте? Вряд ли. Но выхода из метафорического тупика у него не было. Он не мог выпутаться, сделав полный поворот и обратившись к идее нормального пищеварительного потока, ибо это не только разрушило бы его метафору движения вверх, но и уподобило бы его кое-чему похуже рвотной массы.
