Девушка опять выглядывает и, увидев кивок Халли, начинает собирать тарелки на поднос. Салли, ссутулив узкие плечи, сидит в напряженной позе, глаза опущены, дыхание неровное. Руки – полусжатая в кулак сверху, – сложены на коленях, освещены солнцем. Ступни покоятся на металлической перекладине стула, на них тоже падает солнце. А лицо в тени, подвижной и изменчивой из-за движения листвы наверху.
– Мне стыдно. В последние годы мы не были так близки, как раньше. Я позволяла себе раздражаться тем, как она всегда стремилась командовать. Я считала, она тиранит всю вашу семью. Я и сейчас так считаю. Но я не должна была забывать даже на минуту, какой чудесной, альтруистичной подругой она была. Должна была проявить минимум великодушия и простить то, над чем, я знала, она была не властна. Мы расстались почти так, будто и не подруги, и прошло восемь лет.
Она сидит неподвижно. Только взгляд перемещается, на мгновение останавливаясь на каждом из нас. Усилием воли прогоняет напряжение из губ и щек; архаическая улыбка греческих скульптур силится вернуться. Но что-то в ней противится безмятежности. Внутри, под заново обретаемым покоем, есть какой-то нерасслабившийся мускул, он вносит в выражение ее лица толику жесткости. Она поднимает глаза и смотрит на Халли.
– Расскажи мне поподробнее, как она. У нее боли? По ее письмам не могу судить.
– Если они есть, она, конечно, о них молчит. Но вряд ли. Рак желудка считается менее болезненным, чем другие разновидности. Хотя он, разумеется, дал метастазы, сейчас уже по всему телу. Ближе к началу лета Дэвид на всякий случай давал ей уроки медитации: контролировать боль путем самовнушения. Не знаю, прибегала ли она к этому. Но знаю, что не принимала никаких обезболивающих. Категорическое нет.
– Еще бы. Помню, когда она рожала Дэвида, она отказалась даже от эфира. Хотела все испытать. Думаю, она не боится. Я права?
– Абсолютно. Она невероятна. На днях мы разговаривали, и кто-то – по-моему, Ник, он еще был здесь, – на секунду забылся, ведь шел совсем-совсем обычный семейный разговор, и спросил ее, как она будет голосовать в ноябре. Знаете, что она ответила? Посмотрела на него, вскинула брови на свой манер, глаза просто танцуют, можно подумать, какой-то веселый секрет сейчас выложит, и говорит: “Неявка”. Мы прыснули, не могли удержаться. Да, вы совершенно правы. Она хочет все испытать и не намерена допустить, чтобы ей недодали. Вы знаете, как она любит все планировать. Вот она и это планирует тем же способом. Она как хореограф, каждый шажок продумывает. Даже…
Колебание.
– Что? – спрашивает Салли.
– Лучше не надо, – говорит Моу.
– Нет, они должны знать! Я это ненавижу, мне думать об этом невмоготу. Но она уже все подписала. Завещала свое тело банку органов клиники Хичкок в Хановере. Господи, я просто… я взорвалась, когда она мне сказала. Говорю: “Мама, ну
В ее глазах слезы негодования. Наклоняет голову, подносит к губам кулак, потом поднимает глаза, смеется, качает головой. Салли со своего края тени смотрит задумчиво, как из пещеры.
– Она готовится всерьез.
– О да.
– Ну почему она не дала мне знать раньше! Мы должны были приехать месяц назад. Будь я на ее месте, она бы бросила все и приехала. Но ее письма звучали так, словно болезнь под контролем.
– Она знала с мая. Но была ремиссия – оттяжка времени, не более того. Она не хотела вас беспокоить.
– Она понимала, что я ничего не могу, – говорит Салли, горестно кривя губы. – Будь я на ее месте, она старалась бы за мной ухаживать. – Она разглядывает скомканную салфетку в руке, как будто не может сообразить, что это за предмет и как здесь очутился. Потом кладет ее на стол. – Когда можно будет ее увидеть?
– В любое время.
– У них будет ланч?
– Она почти ничего не берет в рот. Папа обычно просто ест сэндвич в полдень. Она сказала привести вас, когда отдохнете и поедите. – Она смотрит на часы. – У нас есть кое-какие дела перед пикником. Мы вас там оставим, а встретимся позже, на холме. Так что в любой момент, как только вы будете готовы.
– Мне надо сделать пару телефонных звонков, – говорит Моу. – Пожалуй, сейчас самое время.
Салли тянется за костылями и прислоняет их к высокому стулу. Моу вскакивает, но я сижу, потому что вижу, что она все еще в задумчивости и не готова двигаться с места. Я знаю, чем она занята. Она смотрит своим ровным взором на то, что мы до сих пор довольно успешно скрывали под мульчей ностальгии.
– Моу,
