После отбоя не было место сну — я лежал под лунным светом и не сводил беспокойного взгляда с потолка. Нервничая, я так сильно сжал зубы, что неожиданно прокусил нижнюю губу. Едва не вскрикнув, я встал, чтобы взять вату из аптечки. Вернувшись, я глянул в окно и сразу же заметил свет: инструктор направлялся в сторону злополучной шахты — я сразу узнал под лунным светом его куртку и сгорбленную спину. Он целенаправленно шел туда и я, опасавшийся этой шахты, как огня, задержал дыхание. Вдруг он скрылся за скалой, где скрывался вход в пещеру. Недолго думая, я надел свои штаны, схватил куртку и выбежал на улицу.
Я бегом помчался к шахте, накидывая куртку. Холодный ночной ветер обдувал мои уши, но мне было плевать на мороз — я сильно боялся за инструктора, без которого у нас, первокурсников, не было связи с внешним миром (рацией умел пользоваться только он). Достигнув входа в шахту, я остановился, потому как не имел фонарика. Не зная, что делать, единственной правильной идеей мне показался крик:
— Степан Алексеич! — позвал я вполголоса, чтобы не всполошить лагерь.
Во тьме тут же что-то зашуршало. Послышались шаги, а за ними и свет фонарика. Инструктор вышел на свет, как ни в чём не бывало, но его лицо показалось мне излишне бледным — он всячески старался скрыть чудовищный испуг. Упрекнув меня за слежку в поздний час, он отправил меня в лагерь, но не сделал я пару шагов, как он окликнул меня:
— Николай! — я обернулся. — Ты уверен, что тебя напугал сталагмит?
Честно, я не хотел говорить ему правду, но страх за себя и других возобладал над опасением быть осмеянным.
— Нет, — сказал я наконец. — Не сталагмит. Я услышал странные звуки в глубине одной расщелины… Будто… не знаю, будто какой-то зверь пытался… спугнуть меня.
Неожиданно, мои слова Степан Алексеевич воспринял очень серьезно.
— Больше в шахту не заходить. Возвращайся и никому не слова! Ферштейн? — грозно посмотрел он на меня.
Я ответил утвердительно, и он отпустил меня в лагерь. Простояв ещё пару минут у шахты, куратор тоже отправился вниз по склону. С тех пор я так и не узнал, что же напугало такого стрелянного воробья, повидавшего всякого в жизни, как наш инструктор. Думаю, он не сказал бы мне об этом даже если бы я упрашивал его.
На следующий день, третий по счету, мне было спокойнее, но желание вернуться домой вдруг засело у меня в сердце. Неожиданно я стал боятся гор, стал боятся их тайн, скрывавшихся в глубине их пещер. Их холодное дыхание теперь не было освежающим, оно, вместе с трепетом и страхом заставляло меня дрожать. После обеда инструктор направил часть нашей группы на разведку небольшой сопки справа от нашего лагеря. Я воспротивился, сославшись на недомогание, но, зная его причину, Степан Андреевич проигнорировал мою просьбу и отправил в путь. Я понимал, что он хотел просто держать меня подальше от шахты, однако его приказной тон сильно разозлил меня.
От обиды я вырвался вперед, оставив семерых моих «коллег» позади. Во время восхождения я остыл и устал. Дождавшись остальных, я с легкостью закончил восхождение и оторопел, как только встал на вершине в полный рост. Совсем недалеко, за несколькими сопками, густел чёрный дым. Каждый из нас не сводил с него глаз, не понимая, что могло бы коптить таким чёрным дымом глубоко в горах. Вдруг Виктор, самый старший студент из нас, начавший учиться позже всех, рассказал, что именно в том районе находились водопроводные дюкеры. Он объяснил, что именно их используют для подачи воды в город.
— Ремонт затянулся, — усмехнулся кто-то.
Все подхватили его оптимистичный настрой и рассмеялись, но мне было не до оптимизма. Последние события всё больше нервировали и оставшиеся часы этого дня я работал будто механически, сжав зубы и стараясь забыться.
Ночью я опять практически не спал, обдумывая предстоящий отъезд, даже не подозревая, что он состоится раньше времени…
На четвертый день, когда мои родители должны были пойти на суточную смену на станцию, мы продолжили работы как ни в чем не бывало: поиск, замер, анализ грунта и тому подобное. Как и в прошлые дни, я не сводил взгляда с шахты, но ничего особенного так и не увидел. Под конец дня, когда солнце багровело на западе, мы вдруг услышали скрип рации, лежавшей на столе, где мы иногда обедали. Рация работала на приём на случай непредвиденных ситуаций в городе или в горах. Поэтому, как только станция закашлялась, мы сильно перепугались.
— Гроссберг! — донесся незнакомый баритон. — Гроссберг, ответь!
Степан Алексеевич, не любивший, когда его называли по фамилии, всполошился и быстро оказался у радиостанции. Дословно этот диалог я не помню, но вот его примерный пересказ:
— На связи Гроссберг. — дрожал голос куратора.
— Скоро приедет автобус и вывезет вас оттуда! Жди через час!
Мы были потрясены и новостью, и напряженным голосом неизвестного на другой стороне провода. Степан Алексеевич разделял наши переживания и, с еле заметным страхом в глазах, он посмотрел на нас и спросил:
— Что случилось?
— Авария на очистительной станции! Не время задавать тупые вопросы! И без тебя забот хватает!
