Когда из нашего тыла показались низко летящие самолёты, я начал искать в небе немецкие бомбардировщики. И не нашёл. Зато, когда наши приблизились, опознал в них знаменитые «Ил-2». Полная эскадрилья, 24 машины. И курс они держали на предполагаемую переправу. Я с огромной радостью наблюдал, как они прошли почти над самым берегом, довернули и ударили «эрэсами» по цели. Что там творилось, я не видел, но всё, хана той переправе, которую соорудили фрицы. Не будет у них подкреплений, а значит, живём.
Второй заход делала только половина штурмовиков, остальные повернули к изготовившимся в семи сотнях метров от нас фрицам. Командир немецкого батальона, похоже, принял решение – немедленно вперёд. И вся эта толпа кинулась на нас. Их было человек пятьсот или шестьсот, вооружённых винтовками и пулемётами, но сейчас им было не до стрельбы, они убегали от «илов». Позади торопились миномётчики, а ещё дальше пытались укрыться расчёты трёх орудий.
Решение было верное – приблизиться к нам настолько, чтобы самолёты боялись попасть по своим. Только оно немного запоздало – всё-таки самолёт намного быстрее пехотинца. Да и мы не дремали. Едва немцы приблизились на дистанцию в 500 метров, я крикнул:
– Огонь!
Учитывая трофеи, у меня на каждое отделение приходилось по три пулемёта. И сейчас все они заговорили разом. Штурмовики тем временем «эрэсами» разнесли пушки и практически полностью уничтожили миномётчиков и задние ряды немцев. После чего ушли в тыл. А мы остались против набегающей толпы. Пулемёты даже на такой короткой дистанции, когда, казалось, промахнуться невозможно, положили дай бог если половину нападавших.
Теперь стреляли уже все, и мы и немцы, дистанция сократилась до трёхсот… двухсот… сотни метров. Уже было видно, что большинство фрицев в мокрой форме, значит, переправлялись вброд. Их пулемётчики залегли, как только отвалили наши самолёты, и теперь поддерживали своих плотным огнём. Количество фигур в мышиной форме уменьшалось на глазах, но их было слишком много и они были слишком близко.
До траншей добралось никак не меньше полутора сотен уставших, напуганных и оттого ещё больше обозлённых солдат. Они прыгали на головы моих ребят, стреляли, кололи широкими штыками. На каждого из наших приходилось по четыре-пять фрицев. Куда-то исчезли все другие шумы боя, даже выстрелы как-то стушевались, остались только крики тех, кто сошёлся сейчас в траншее.
– Коля, держись!
– Schlage sie! [13]
– Братцы, помогите!
– Hans, von hinten!.. [14]
– А-а-а!
– Holen Sie sich das russische Schwein! [15]
– Твою мать… сдохни, сволочь!
– Mein Gott! [16]
– Ма-а-ма-а!
Бо́льшая часть немцев перескочила траншею и приближалась к нам. В них стреляли со всех сторон. Мой НП находился в пятидесяти-шестидесяти метрах от первой траншеи. И выйти из него мне не давали. С одной стороны перекрыл дорогу Корда, стреляя короткими очередями по немецким солдатам. С другой – двое бойцов, явно имея указания моего ординарца, также загородили выход. Чтоб вас, телохранители чёртовы.
– Боец, сержанта Пурциладзе и его отделение сюда. Бегом.
Не выполнить приказ солдат не мог и исчез в ходе сообщения. Второй честно пытался меня задержать, но я послал его в далёкое путешествие и выскочил в окоп. Не собираюсь я врукопашную кидаться, не собираюсь. Но сейчас мне с НП ни хрена не видно. Сзади послышалось бряцанье, мой резерв прибыл. Я быстро оглядел бойцов. Практически все ранены, сквозь свежие повязки у многих проступает кровь.
Но немцев надо остановить. Тем более что часть их ещё до налёта пошла в обход и сейчас может атаковать с тыла. А значит, оттуда снимать людей нельзя никак.
– Пурциладзе, на левый фланг. Отделение, огонь!
Поздно. Мы успели дать буквально по паре выстрелов или одной короткой очереди, а противник был уже здесь. На меня прыгнули сразу двое, что оказалось удачно. Стараясь не свалить друг друга, они невольно дали мне бить их по-одному. Первым получил очередь в живот чересчур подвижный голубоглазый парень с погонами унтер-офицера. Уж очень он правильно спрыгнул. Да ещё эти значки. На груди венок с орлом в верхней части и винтовкой со штыком по диагонали. А на рукаве щит с надписью «Нарвик».
Второй был крепче, но медлительнее. Я успел нажать на курок, понять, что выстрела нет, отбросить автомат и выхватить пистолет, а он только укрепился двумя ногами на дне траншеи и начал заносить надо мной винтовку. Вот дурак! Это кто же в такой тесноте пытается прикладом бить? Я всадил ему пулю в лоб и прижался к стенке, давая телу упасть. Вот тут меня и подловили. Кто-то, стоящий на бруствере, ударил меня сверху. И опять прикладом. Они там что, новички все?
Хотя надо признать, что от удара я сел на дно траншеи. Развернулся на корточках, но выстрелить не успел, выскочивший, как чёртик из табакерки, Корда принял пехотинца на штык «Маузера» и вместе с винтовкой перекинул на другую сторону. Потом наклонился ко мне.
– Товарищ лейтенант, вы в порядке?
Нашёл время нянчиться! Я дважды выстрелил в немца с гранатой в руке. Он свалился возле окопа, через несколько секунд раздался взрыв.
