Что он расчувствуется, поцелует её в лоб, благословит… на что-то, чёрт знает на что! Они были знакомы два месяца, он изначально озвучил ей свою позицию, не хотел никаких обязательств, а то, что она танцевала в «Тюльпане», никакого отношения к этому не имело, хотя она и обвиняла его в этом раз за разом. Да плевать ему! Точнее, не плевать, каждый раз, как он видел её танцующей, от желания в глазах темнело, и он был уверен, что с большинством мужчин в зале происходило то же самое, но к ним он не ревновал. Его устраивало, что Нина не раздевается, что это раздражает других, разочаровывает; устраивало, что многочисленные приятели смотрят на неё с откровенным желанием, но она вся принадлежала ему, и никто не смел спорить. С ним, вообще, никто не спорил. Он её защищал, он о ней заботился, он её обеспечивал. Но ей этого показалось мало. Ох уж эти женщины. Им всегда мало. Даже если на них женишься, они находят, к чему придраться и из-за чего расстроиться.
А Нина не просто взбрыкнула, она обвинила его в том, о чем он даже не помышлял. А он ведь очень старался всё наладить, он давал ей все возможности замолчать, передумать и продолжить с того места, где они остановились. Костя на самом деле этого хотел. Чтобы она закрыла рот, выкинула из головы все глупости, и все снова стало бы просто и понятно. Ему нравилось её баловать, нравилось, когда она сияла, как новенький бриллиант, когда смеялась так, что хотелось улыбнуться в ответ, хотя его редко смешили женские шутки. Это всё, что было нужно.
Как он и говорил: её благоразумие. Вот только с чего он взял, что в этой милой головке есть хоть немного этого самого благоразумия — не понятно. Было бы оно, Нина не вляпалась бы в работу в «Тюльпане», до этого не отпустила бездумно мужа в столицу, а перед этим не вышла бы за этого придурка замуж. Костя навёл о нём справки, даже заглянул на пару сайтов, воочию увидеть, что представляет из себя Павел Ледов, и, если честно, не впечатлился. Танцевал тот, возможно, и неплохо, Шохин не слишком в этом разбирался, но взгляд у парня был чересчур жадный, до всего, до чего никак не получалось дотянуться. А Нина его ещё оправдывала.
Говорила, что: «Паша упорный, Паша достоин, она за Пашу рада». Шохин всегда предпочитал отмалчиваться, выслушивая всё это, но когда этот бывший муж на несколько дней завис у неё на квартире, из себя вышел. И опять же оказался непонятым. Потому что мириться-то она пришла, и даже прощения попросила, но после он снова услышал от неё не то, что хотел. Она всё равно бывшего жалела и старалась понять.
Только его она понять не пыталась. Конечно, его-то зачем?! У него можно на нервах поиграть, на нём можно сорваться, а потом ещё обидеться за то, что он, видите ли, не проникся её обидой.
Позвонила бы бывшему и наорала бы на него.
Когда Костя сел в машину и хлопнул дверью, Ваня в некотором удивлении оглянулся на него через плечо. Правда, тут же отвернулся и лишь отстранённо поинтересовался:
— Домой, шеф?
— Да, давай домой.
Костя съехал немного на сидении, устроил голову на подголовнике и закрыл глаза. И всё это ради того, чтобы не оборачиваться на двери «Тюльпана».
Но как Нина сегодня танцевала! И какой после был секс. Десять минут за все последние два месяца. А Вадику он мозги вправит, чтобы женой занимался, сосунок, а не тянул руки, куда не следует. Правда, при таком раскладе придётся рассориться с доброй долей приятелей. А всё из-за кого? Неблагодарная и истеричная девка. Он ли для неё не делал?
Дома, на автоответчике, обнаружил два сообщения от Татьяны. Вот та не была подвластна истерикам и настроению, она даже никогда не несла женских глупостей и не говорила на отвлечённые темы. Либо о мужиках, либо о работе. И второе её интересовало куда больше. Она и сейчас говорила об интервью с губернатором и напрашивалась на приглашение в Детский центр до официального открытия и перерезания ленточки. Но что в ней было хорошо, так это то, что она никогда не говорила о своих личных проблемах и молчала после секса. Кажется, это было единственное время, когда она молчала. Профессия накладывала свой отпечаток. Вот только думал он не о ней. Например, вчера Шохин как раз и поймал себя на мысли, что Татьяна молчит, лежит, отвернувшись от него, а он, напомнив себе о том, что это как раз то, что ему и нужно, начал вспоминать, о чем ему Нина в такие моменты говорила. Обо всём подряд. О покупках, о школе, о музыке, о том, что с ней случилось или что она видела, пока его рядом не было. Костя даже не вникал, она просто негромко ему обо всём рассказала, прижималась к нему, закидывала на него ногу, обнимала, и говорила. Так много она говорила только после секса, и Шохин порой даже смеяться начинал. А она обижалась. Совершенно искренне, расстраивалась, и всё это впечаталось в его память. Она его окружила, обворожила, и он даже глупости ей готов был прощать. Вот если бы она это поняла и оценила, а не просто требовала невозможного…
