Он заговорил со мной на ласково-задушевном польском языке; мы проходили мимо кучки недоверчиво поглядывавших на нас людей, которые, кажется, торговали чем-то из-под полы.
— Теперь я действительно говорил о своей тете, я боялся, что среди этих спекулянтов кто-нибудь меня знает.
— Боялись? Вы? А с вами-то что может случиться?
— Что вам кто-нибудь кирпичом проломит череп. А я, по-вашему, что могу сделать? Теперь будьте внимательны: если я сниму шапку, снимите и вы, а когда я надену, вы тоже наденьте. Поняли? А теперь ни слова по-немецки.
Через несколько шагов он снял шапку, я сделал то же самое, и мои сопровождающие позади нас поступили так же. Слева от нас к стене дома была прибита деревянная доска, а под ней лежал венок и во всевозможных сосудах стояли цветы.
Когда все мы снова надели шапки, я сказал:
— Разрешите спросить?
— Да, я полагаю, вы хотите знать, кому отдали честь шапкой?
— Да.
— До Раковецкой вам придется еще несколько раз снимать шапку. Везде, где ваши расстреляли людей. Заложенников, так по-вашему?
— Вы хотите сказать заложников, без «е».
— Большое спасибо. Но все-таки есть.
— Что есть?
— Такое слово без «е».
— Да, это очень старое слово. Из средних веков.
— Верно, в средние века оно существовало. Но здесь расстреливали не в средние века. Вы, конечно, ничего об этом не знаете?
— Что заложников расстреливали? Почему же, знаю. Когда я был солдатом, нам объявляли: если совершено нападение, то в наказание берут заложников.
— Ага, — откликнулся поручик, — значит, вот как вам объявляли? Я спрашиваю, потому что мне это интересно. Объявляли, значит, так: поскольку злые поляки совершили нападение на мирных немцев, то злых поляков теперь в наказание надо расстрелять как заложников. Или так: поскольку некоторые поляки опять противились тому, что мы с тридцать девятого года стреляем польских людей.
— Нет, мне кажется, нам просто говорили: в возмездие за нападение сегодня, в соответствии с законами военного времени, расстреляна группа поляков.
Поручик по-родственному обхватил меня за плечи и, так как теперь мы шли по очень оживленной улице, сказал мне в самое ухо, сказал очень спокойно, отчего его слова ничуть приятней не стали.
— По законам военного времени? Ну, это уже кое-что. Почти что законно, верно? Но точно вы не помните, так ли это говорилось или не так. Теперь я задам вам вопрос. Он не касается вашего следствия, он касается вашей, твоей жизни. Тебя не удивляет немножко, что тебе всегда все только кажется, а знать ты не знаешь, а между тем дело шло о жизни людей? Разумеешь? Не надо разве, если дело идет о жизни людей, точно, совершенно точно узнать, совершенно точно рассмотреть, совершенно точно расслышать, совершенно точно спросить, совершенно точно подумать?
— Это верно.
— Это верно, говоришь ты теперь, но ты не говоришь того, что должен сказать, если ты честный. Если ты честный, ты должен сказать: меня учили, что поляки — недочеловеки, а мы — сверхчеловеки. Так тебя учили?
— Но это же была пропаганда, — сказал я почти шепотом: я очень боялся, чтобы люди вокруг не кинулись на нас за нашу немецкую речь.
— Пропаганда? Ты хочешь сказать, пустые слова, без всякого значения, без значения для тебя? Ну-ка посмотрим! Были у вас в Марне польские рабочие с буквой «П» на куртках?
— Да, но они работали главным образом у крестьян.
— Но они были?
— Да.
— В городе иногда тоже?
— Да.
— Вот ты идешь по тротуару, идет навстречу поляк с буквой «П», место есть только для одного, кто кому уступает дорогу?
— Мне кажется… Нет… Нет, не так: мне кажется, поляк сходил с тротуара, а я оставался.
— Разве ты был такой старый, а поляк такой молодой?
— Нет.
— Разве ты был старая женщина, а поляк молодой человек?
— Нет, но я понимаю, что вы имеете в виду.
— Что я имею в виду?
— Поляк или полька сходили с тротуара, уступали место, потому что они были поляки, а я оставался, потому что был немец. Вы ведь это имели в виду?
— Это и кое-что еще. Тебе приходило в голову, когда навстречу шла женщина с буквой «П», — хотелось тебе уступить ей дорогу?
— Могло быть, что я сперва думал, то есть я хочу сказать, конечно, думать тут особенно не над чем, но все-таки я сперва думал, вот идет женщина, и уже готов был сойти с тротуара, так могло быть.
— Но потом ты замечал, это — женщина с буквой «П», и оставался на тротуаре.
— Да.
— Пропаганда, значит? Так, сейчас мы пойдем в обход, потому что коллеге надо зайти к жене. Ну, для обхода бывают и худшие аргументы. Это был Главный вокзал, а это — Аллеи Ерозолимске, великолепный большой проспект, ведущий к Висле. Его еще можно узнать, верно?
— Да, это не то, что было раньше.
— Что было раньше? Ах, гетто. Да, это не то. Твоей матери сейчас сорок два года?
— Точно, сорок два.
— Не молодая, но и не старая женщина. Можешь ты себе представить, она идет по Марне, как мы идем по Варшаве. На куртке у нее буква «Н», и, когда навстречу англичанин идет, она должна сойти на мостовую, сойти с тротуара, потому что носит «Н», а идет человек, ему двадцать лет, но он англичанин и настоящий человек. Можешь ты это себе представить?
— Я бы не хотел.
