— Это я понимаю. И ты пойми: я тоже не хотел представлять себе, как моя мать с буквой «П» ходит в Марне по улице и уступает тебе дорогу, когда ты идешь навстречу.
— Это я тоже могу понять, — сказал я. — Но к некоторым вещам привыкаешь, потому что так делают все.
— Конечно, — сказал поручик, — конечно, привыкаешь. Поляки должны сходить с тротуара, поляки должны носить на куртке опознавательный знак, поляки должны ехать работать в чужую страну, поляки должны быть расстреляны как заложники, если другие поляки оказали сопротивление сверхчеловекам. Привыкаешь сталкивать поляков с тротуара и ставить к стенке. Везде, где мы проходим, сняв шапку, немецкие солдаты стреляли, так как они привыкли, что поляков можно расстреливать. Пропаганда.
— Им же приказывали это делать, — сказал я и заметил, что сказал слишком громко, потому что прохожие стали оборачиваться на меня, и тогда поручик обрушил на меня целый поток польских слов, а я из осторожности кивал ему в ответ.
Только оглянувшись несколько раз через плечо, мой польский родич опять повел свою тихую немецкую речь:
— Пожалуйста, не так громко. Некоторые мои земляки привыкли всякого немца хватать за горло. Говоришь, им приказывали. Знаешь, Марек, если я возьму результаты всех допросов, которые я целый год учинял немцам, то выйдет у каждого немца два отделения. В одном он действовал по приказу, в другом был свободен, сам себя освободил. В отделении «по приказу» он делал все плохие дела, а в свободном сделал много хороших дел. И еще от допросов такой результат, что плохие дела делались лишь ради того, чтобы можно было делать хорошие. Если послушаешься плохой приказ, можешь потом делать много хороших дел. Я не хочу говорить про твое следствие, но все-таки почему ты еще ничего не рассказал о хороших делах, которых ты так много сделал для польских людей?
— Потому что я ничего такого не сделал.
— Никого не прятал от злых фашистов?
— Нет.
— Никого не защищал от побоев пьяного крестьянина?
— Нет.
— Никому не давал теплую куртку, горячий суп, сигареты, окурки?
— Не давал.
— Если так, Марек, то должен тебе сказать, ты очень странный немец. Немец, который не помогал, выйдя из отделения «по приказу», бедным польским людям. Приходится думать, Марек, ты обращался с поляками, как со своими врагами. В отделении «по приказу» одинаково, как в свободном отделении. Очень необычно, Марек. Как ты думаешь… Шапку долой… Может, ты даже стал бы стрелять в польских людей — вот здесь, у этой стены?
— Я этого не могу себе представить, наверно, просто не хочу.
