Итак, внутри у нас никакого я нет. Кто же смотрит на этот стакан? на эту бутылку? Вновь, помнится, сделал Герхард долгую паузу, как будто раздумывая, подвергать ли старушек новому испытанию или, может быть, пожалеть; в конце концов, видно решившись, не пожалев, пустился разглагольствовать о Гейдеггере, без всякой ген-наадиевой сахарности, но совершенно по-ген-наадиевски, по-гейдегерриански разбивая ошалевшие слова на удивленные слоги, сшибая их друг с другом, протыкая дефисами (при-сутствие, тут-бытие…), и все, я помню, сворачивая на какое-то цветущее дерево, о котором говорит поздний Гейдеггер в одной из своих работ (а Гейдеггер, как, может быть, известно старушкам, бывает ранний и поздний; в особенности у позднего, торжественно объявил Герхард, мы находим множество поразительных перекличек с дзенской мыслью и опытом). Что, собственно, происходит, когда мы видим цветущее дерево? – спрашивает нас великий мыслитель, как и он, Герхард, в свою очередь хотел бы спросить собравшихся. Мы видим дерево – это значит, мы представляем себе дерево? Не значит ли это скорее: мы представляем себя – дереву? Или, может быть, дерево нам себя пред-ставляет, с явным удовольствием говорил Герхард, отрывая приставку от корня. Дерево и мы пред-ставлены друг другу. Дерево стоит на лугу, и мы тоже стоим на лугу перед деревом. В этом пред-ставлении – нас дереву и дерева нам – речь вовсе не идет о каких-то представлениях у нас в голове. Все это вообще происходит не у нас в голове, как думает наука, но это происходит вот здесь, на лугу, торжественно объявил Герхард, вытягивая вперед руку, как если бы перед ним был и вправду какой-то (горный, шварцвальдский) луг, а не старушки с адептами. Вот здесь, на этом лугу, на этой земле, этой почве, где мы живем и умираем, провозгласил Герхард очень торжественно, духовным взором всматриваясь через головы слушателей и слушательниц в этот луг, эту землю, так пристально, что даже некоторые старушки, некоторые адепты начали оборачиваться, в надежде, похоже, увидеть там, за красными стульями, эту землю и этот луг. Чтобы осознать это, говорит Гейдеггер, говорил гейдеггерообразный Герхард, мы должны – прыгнуть, прыгнуть из мира наших абстрактных, научных и философских представлений на ту почву, на которой мы уже и всегда стоим. Это парадокс, но это так. И вот это-то и есть дзен, объявил Герхард, именно это, более нечего. Дзен есть прыжок из мира абстракций, мира иллюзий, видимостей, кажимостей и фантазмов в то-что-есть-на-самом-деле, в наше настоящее, наше здесь-и-сейчас. Мы всегда – уже здесь, уже сейчас, всегда уже – в настоящем, на земле, где мы живем, где мы умираем. И здесь, на земле, когда мы смотрим на что-нибудь – дерево на лугу или, вот, на этот стакан, на эту бутылку, – мы, еще раз, их вовсе не пред-ставляем себе, но они сами нам себя пред-ставляют, как и мы себя – им. Первичны не мы и не стакан с бутылкой, не дерево на лугу, но первичен акт видения, событие смотрения. Нам кажется, что мы – одно, а дерево – другое, что мы – это «субъект», презрительно скривившись произнес Герхард, а дерево, скажем, «объект». Мы разломали мир на две половинки, и теперь нам уже их не склеить. И конечно, мы несчастны в этом дуалистическом, разломанном надвое мире; мы чувствуем себя в изгнании, чувствуем себя на чужбине… А ведь ничего нет прекраснее, чем принести свое я в жертву, отказаться от самости, с вдруг засиявшими глазами говорил Герхард. Потому что – поверьте! – когда преодолеваем мы иллюзию своей отдельности, своей самости, когда приносим свое я в жертву, когда уже не мы живем, но живет в нас Христос, по слову апостола, или живет в нас Будда, или Вечная Пустота, или Великое Ничто, или как бы ни назвали мы это, тогда случается с нами самое лучшее и возвышенное, что вообще может с нами случиться, тогда сливаемся мы с Океаном Жизни, с Божественным Ритмом, переходим из относительного мира, из мира страдания и раздвоенности, в Абсолютный Мир Всеединства, торжественно и все более торжественно говорил Герхард, глубоким голосом, выделяя заглавные буквы. А никакого другого мира и нет, почти закричал он, пугая уже окончательно оробевших старушек. Этот относительный, раздвоенный мир – такая же иллюзия, как наша отдельность и наша самость. Освободитесь от одной иллюзии – освободитесь и от другой. Есть только подлинный, абсолютный мир, все изначально хорошо, любая собака обладает природой Будды. Отказаться от своего я значит увидеть эту Природу Будды, обрести свое Подлинное Лицо, перейти из мира относительного в мир абсолютный. А в этом Абсолютном Мире, провозгласил Герхард (с видом фокусника, извлекающего, наконец, из кармана долгожданную курицу), – в этом Абсолютном и Подлинном Мире такие мелочи, как наличие или отсутствие, например, бороды (говорил он, вновь поглаживая пальцами, указательным и большим, то место над верхней губою, где у него были, если были они, теперь им сбритые гейдеггерианские усики) уже никакого значения не имеют. В относительном мире, вот этом нашем повседневном мире, провозгласил Герхард, широким движением руки охватывая слушательниц и слушателей, у человека или есть борода или у него нет бороды, есть усики или же нет, скажем, усиков. В этом относительном мире люди бывают молодые и старые, здоровые и больные, толстые, тонкие, высокие, низенькие, волосатые, лысые, голубоглазые. Но в абсолютном мире, в мире сущности, в мире Всеединства все эти различия отпадают, в мире Всеединства у западного варвара нет и не может быть никакой бороды, нет и не может быть никаких особенных, случайных признаков, его подлинное лицо совпадает с моим лицом, или твоим лицом (тут показал он на просиявшего Клауса, верного своего адепта, беззаветного ученика), или вот с вашим (обращаясь к очередной, хотя и очень уставшей, но явно польщенной старушке), или вот с вашим (обращаясь к старушке следующей, уставшей и польщенной не менее), или вот… мою мрачную морду он, помнится, пропустил.
