Эти мгновения блаженного, почти полного от себя отречения, отрешения – неужели они были иллюзией? Никакой иллюзией они не были, говорил он себе, они были самым настоящим, самым подлинным, что с ним вообще было. Он вспоминал, как сидел со стариком, собиравшим коряги и корни, за сколько-то дней и потом в самый день его смерти, как держал его за красную костлявую руку, сознавая, что уже не делит смерть на свою и чужую, что мог бы умереть за него, вместо него и что никакого значения не имеет, кто из них жив, а кто нет. И ничего прекраснее не было в его жизни, чем эта свобода от страха смерти, как будто и от самой смерти, от сознания своей самости, своей отдельности, своего одиночества… Тина, он помнил, восхищалась им, не понимала его, ревновала его ко всему, даже к работе в хосписе, к паллиативной медицине и сопровождению умирающих. Как ты выдерживаешь все это? Эти громады горя, эту безбрежность боли? А это очень легко выдержать, он думал, хотя, наверное, и не отвечал ей так. Надо просто любить и не бояться. Что, в сущности, одно и то же. Он не боялся и он любил. Он чувствовал в себе струение этой любви; даже не в себе – сквозь себя; струение любви, или струение дхармы, или струение – чего угодно. Какая разница, как называть это? Это струилось сквозь него, как река, как поток. Поток сужался, проходя сквозь расщелину его
