Он и сейчас обретал все это в себе; посмотрев на горы и небо, пробежав по внешней галерее или сбегав в страшно холодное отхожее место в углу монастырского сада, умыв лицо снегом, возвращался в дзен-до, к сидевшим на своих подушках неподвижным, маленьким, величественным старикам; и снова думал, и даже не думал, а знал, что все хорошо, все прекрасно, даже смерть хороша в своей таковости, своей смертности, своем совершенстве, что он готов умереть вот сейчас, что он уже умер и поэтому совершенно свободен; и потом опять заворачивал за какой-то невидимый выступ, незримый угол – и снова начинались его сомненья, мученья. Он-то был готов умереть хоть сейчас, но что тогда будет с руфиниками? Руфиников по-прежнему было жаль. С гибелью руфиников он больше не был готов примириться. Он умрет, и руфиники умрут вместе с ним. Все умрет, что он помнит, вся вселенная воспоминаний, которую он проносит в себе, вся его история, которая и есть он сам, Виктор. Его я и есть его история, вдруг он понял, вот эта история, которую видел он здесь, в тишине и снежном покое, как некое целое, еще незаконченное, однажды начавшееся, длящееся в нем самом, сквозь все его мысли. Он больше не готов был отбросить ее как что-то ненужное и неважное, как помеху на пути к просветлению, на пути к пустоте. Он готов был пожертвовать своим я, но историей этого я пожертвовать был не готов. Тут мысль его упиралась в противоречие неразрешимое. Он не любил свое я, казалось ему, но свою историю он любил. Она ему нравилась, как нравилось все, что есть: вот эти татами, эти черные подушки, эти бумажные стены. Не только он видел ее, в снежном свете, одним отстраненным взглядом, но словно слышал ее, в тишине дзен-до, как некую мелодию, все отчетливее звучавшую в нем… Pourquoi me réveiller, ô souffle du printemps? Он уже так давно не ходил ни в какую оперу, не возобновлял своего абонемента, уже забыл и думать о Массне и о Верди. И Массне, и Верди выпали из его жизни, как выпало аргентинское танго, колумбийская кумбия, как выпал взвихренный Игги Поп, Hard Rock, Red Bull, Heavy Metal. А ведь это было, он думал, это все было – с ним, все это был он сам, это он, Виктор, гонял по ночным автострадам, он ездил с Тиной слушать Сезарию Эвору… Все это были части его истории, эпизоды его истории. И его отречение от самости, отрешение от себя самого, его умирание великой буддистской смертью вдруг тоже оказывалось, к его ужасу, содроганью, восторгу, всего лишь частью этой истории, эпизодом этой истории, не более, хотя и не менее важным ее эпизодом, он думал, чем все остальное и прочее, чем те лыжи, тот лыжный крем, те бутерброды с колбасой на морозе, чем то мгновение у замкового парапета над Рейном, когда он впервые положил свою руку на Тинину, чем то другое, незабываемое мгновение, когда, очнувшись в больнице, сбитый с велосипеда громкогласой машиной, он увидел Тину справа от себя, Боба слева и долго смотрел на них, не показывая им, что очнулся, с чувством безмерной благодарности кому-то или чему-то, судьбе, может быть, за то, что она послала ему этих двух любимых людей. И что же, думал он, те облачные области, которые открылись ему в ту пору, куда они делись, что с ними сталось? Тот млечный мир умиления, восхищения, в который Тина позволила ему заглянуть? Те перспективы души, которые перед ним распахнулись? Они закрылись опять, думал он. Они закрылись здесь, вот в этом дзен-до и в этих горах, по которым бегал он, решив свой первый коан. Ему тогда казалось, что он раскрылся. Что он раскрылся, разбился, разлетелся на части. А может быть, как раз наоборот? – думал он (с содроганьем, ужасом и восторгом). Может быть, все не так, все неправильно, может быть, ошибался он в основном и важнейшим? Он закрылся, замкнулся, он сделался человеком без оттенков, без красок, сухим и выжженным человеком, он думал. Неудивительно, что Тина с ним так мучилась последние годы… Ему казалось, что он проснулся; а может быть, наоборот, он заснул? Что ж, он снова может проснуться. И что, в конце концов, заставляет его сидеть здесь, на этой чертовой черной подушке, в этом дьявольском холоде? Он может встать и уйти, вот сейчас. Встать, уйти, прорвать бумажную стену, уехать в Европу, и – что же? что тогда будет? Он упорно продолжал сидеть, лицом к лицу со своей историей, своей жизнью, ее разными персонажами, разными временами. Все это был он, Виктор, и все это исчезнет с ним вместе, и с исчезновением всего этого он больше не соглашался. А разве кто-нибудь его согласия спрашивал? и к кому, собственно, мог бы он обратиться – со своим не-согласием?
<p>Уганда, Бурунди</p>
