Чем дальше шло время, чем дальше продвигался он вглубь этих четырех недель, в снежном свете, в горной глуши, тем сильнее становились его сомнения, тем мучительней не отпускавшие его мысли, пускай только мысли (а ведь важно то, что за мыслями, по ту сторону мыслей…), но такие мысли, от которых ему некуда было деться, некуда спрятаться. Все рушилось под ударами этих мыслей, как будто набок, треща и вздрагивая, валилась его дзенская хижина, стены падали, перегородки ломались, тот мир, тот мирок, в котором, как он вдруг понял, жил он все последние годы, в котором было ему так тепло и уютно, не существовал больше, исчез. Исчез и рухнул этот уютный дзенский мирок, эта чудная дзенская хижина, набор затверженных мнений, заученных истин, не-истин. Ничего больше не было внутри, все было теперь снаружи. Он сам сидел снаружи, в снегу и холоде, как Эка перед пещерою Бодхидхармы, дрожа и замерзая на ледяном, враждебном ветру. Но ведь так и должно быть, великие сомнения предшествуют великому просветлению, говорил он себе, и разве не было у него этого чувства крушения стен, падения перегородок, когда случилось с ним первое кен-сё и сатори? Теперь это было иначе, во сто крат мучительней. Тогда было чувство победы, а теперь было чувство поражения, все более острое. Но именно так и должно быть, говорил он себе, и сомнения должны нарастать, и чувство поражения должно усиливаться… Он только не знал, еще ли дзен то, что с ним происходит, или уже не дзен, еще идет ли он по своему буддистскому пути, или путь этот вывел его в совсем другую сторону, куда вовсе не собирался он выходить, завел его за такой угол и поворот, за который вовсе он не предполагал заворачивать. А может быть, это только уловка его
