Много лет я прожил с ощущением своей инаковости, того, что я отличаюсь от большинства. Что мое еврейство накладывает на меня печать изгоя, мешая слиться с русским большинством в моей стране — Советском Союзе. А кто такие евреи, что такое еврейский народ, что значит быть евреем — об этом я редко задумывался. Для меня это означало прежде всего быть не как все. Быть меньшинством. В СССР — стране, на словах декларировавшей братство народов, в реальности это означало дискриминацию.
Достаточно рано, еще ребенком, я стал понимать: все советские граждане живут в окружении различных запретов, но на евреев наложены дополнительные ограничения. Воспринимал я это как должное. Как обидный, но естественный порядок вещей.
С конца 80-х годов этот «естественный» порядок начал ломаться, распадаться вместе с советским режимом. Менялись все незыблемые понятия, определения и самоопределения.
Наверное, тогда и началось мое внутреннее освобождение, ощущение независимости от большинства. Я долго и мучительно доходил до понимания, что моя свобода, мои права, мои убеждения — первичны. Именно это делает человека уникальной личностью.
Огромное влияние на мое мировосприятие и мою систему ценностей оказала репатриация в Израиль. За восемнадцать лет жизни в этой стране я изменился, стал совсем другим. В Израиле я окончательно осознал, что человек важен сам по себе. И все должно строиться вокруг него, а не вокруг государства и даже не вокруг большинства, как нам внушали в Советском Союзе.
Кроме того, именно в Израиле я по-настоящему увлекся историей своей семьи. В молодости прошлое мало интересует. Мы редко расспрашиваем своих бабушек и дедушек о том, как они жили двадцать-тридцать-сорок лет назад. Иногда нам даже трудно представить их молодыми. Да и зачем? Жизнь кажется бесконечно долгой, ты смотришь вперед, мечтаешь о том, как вырастешь и обретешь независимость — и от родителей, и от бабушек с дедушками.
И я был таким. Наверное, лет до пятидесяти был сосредоточен на настоящем и будущем, не тратил время на рефлексию о прошлом. А потом вдруг понял, что прожил, не зная даже, что означает моя фамилия Невзлин и откуда она взялась!
Тогда я решил исследовать свои корни. Два историка — Владимир Левин и Аркадий Зельцер — проделали огромную работу и восстановили историю нашего рода. За что я им очень благодарен. Теперь я знаю имена своих предков до седьмого колена. Я узнал, как они жили на протяжении последних двух веков. Наверное, не так подробно, как хотелось бы, но несравненно лучше, чем знал раньше. Я читал этот двухтомный труд — «Историю семьи Леонида Невзлина», рассматривал старые черно-белые фотографии и в какой-то момент ощутил неразрывную связь с этими и родными, и до тех пор практически незнакомыми мне людьми. Я почувствовал себя одним из звеньев бесконечной цепи еврейского народа, тянущейся на протяжении веков и тысячелетий сквозь страны и континенты.
Я звено в цепи поколений, но я совсем не хочу оставаться в ней анонимным элементом. Жизнь мимолетна, и со временем уходят из памяти детали и подробности событий, забываются эмоции.
Я начал писать эту книгу, когда мне исполнилось пятьдесят пять лет. Это не обычная автобиография. И точно не исповедь человека, подводящего итоги. Я решил практически ничего не писать про свою личную жизнь. В самых общих чертах касаюсь истории с ЮКОСом. Мало упоминаю разные политические фигуры, хотя, безусловно, знаком с очень многими из тех, кто творил историю России. Многие имена «творцов истории», которые сейчас на слуху, забудутся через десять лет, если не раньше. Мне гораздо интереснее проанализировать те изменения, ту внутреннюю эволюцию, которую я прошел за эти десятилетия.
В 1958 году москвичке Ире Лейкиной исполнилось девятнадцать лет. Она окончила второй курс института и летние каникулы решила провести со своей подругой Зоей в Крыму в Феодосии.
Накупавшись днем, по вечерам Ира с Зоей гуляли по набережной города, носившей тогда название проспекта имени Ленина (сейчас это проспект Айвазовского). Во время одной из таких прогулок к ним подошли местные молодые люди. Обменялись с девушками шутками — и удалились по своим делам.
Тем же вечером Ира предложила Зое пойти на танцплощадку в санаторий для военных, где она пару лет назад отдыхала с родителями. В далекие пятидесятые танцплощадка служила советским гражданам одновременно и дискотекой, и клубом знакомств. Вот только девушек на танцы не пустили: танцплощадка была ведомственной, то есть предназначалась исключительно для отдыхающих в санатории. Посетителям со стороны вход был закрыт — кроме тех, кто… знал, где находится лазейка в ограде.
Ира — знала. Она нашла ее давно, еще когда оказалась здесь впервые. С тех пор никто дыру не заделал. И подруги решили таким путем пробраться в санаторий. Первой полезла Зоя.
— Ай-ай-ай! — внезапно раздалось у нее за спиной, — Как же вам не стыдно?
