Пустые баллончики скидываем в вырытую яму, дно которой заложили сухими ветками и бумагой. Наломав вторую партию веток, мы ждём, когда Петя довырывает листы из ненавистной алгебры.
— Если подумать, — шепчет Вася, — то ни у кого из нас нет девушки.
— У кого-нибудь была? — спрашиваю я.
— Да, — кивает Петя.
Мы смотрим на него, как на чужого.
— Прошлым летом. На время каникул. Фигня была.
Молчание казалось общим и чуть ли не церемониальным вокруг ямы и телефонов с фонарями.
— Знаете, в нашем возрасте, кажется, самое то заводить отношения, — размышляет Данила.
— А кто так сказал? — спрашивает Митя.
— Сам же пытался, — отмечает Гоша.
— Пытался-то пытался, а толку? Я так вообще не думаю, что готов к отношениям. Кому они нужны? Мне и так хорошо.
— Но ты пытался, — напоминаю я. — Значит, останемся до конца жизни курягами, матерщинниками и девственниками.
— Вадим, жестоко так говорить, — усмехается Петя, — есть возможность, что именно тебе повезёт расстаться с девственностью в первую очередь.
— Блять. Пидорские шутки. Такие тёплые и родные.
— Ты мне за теплоту и родство черепушку не вскрой, — примирительно кивает Петя.
— Денис, а что насчёт тебя? — спрашивает Митя и выглядывает из-за Данилы, точно ища пропавшего.
— Я… нет, — шугается как голубь.
— Что «нет»?
Денис думает, а потом понимает, что думать не о чём:
— А в чём был вопрос?
Мы смеёмся.
— Не было вопроса, — успокаивает его Гоша.
Но задумываюсь я. Вспоминаю, чем со мной поделился Гоша.
Как он понял, что ему нравятся парни, если почти ни у кого из нас не было отношений с девушками? Меня осеняет: значит, что-то было с парнями?!
Я резко смотрю на Гошу. Он замечает мой рывок и смотрит в ответ. Я не могу спросить в открытую, но могу намекнуть, поэтому киваю в сторону парней, делая запрос. Гоша не понимает, сводит брови. Я рисую пальцами сердечки. Гоша начинает активно мотать головой.
— Вы выглядите стрёмно, — говорит Петя.
— Да, пожалуй, — соглашаюсь я и смотрю в сторону.
Гоша дуется.
Разбираем телефоны и отходим на расстояние.
— Помереть хотите? — говорю я, замечая, что, кроме Пети, близко к яме остались Данила и Митя.
— В первой что ли? — спрашивает Митя.
— Ещё мне что-то про тряпку втирал!
Петя поджигает бумагу и отходит подальше. Огонь начинает разгораться.
Ночь уже опустилась. Ветер похолодал. Речка шумит и перебивает трещание огня.
Я смотрю на Дениса. На его лице нет особенных эмоций. Он спокойно наблюдает за огнём и, кажется, где-то не здесь.
Час давно прошёл.
Я трогаю его за плечо, а он одёргивает руку.
— Извини, — быстро говорит и смотрит, будто не ожидал увидеть меня. — Там синяк.
Точно. Бедствие.
— С тобой всё в порядке?
— Да, — быстрый ответ. Без раздумий.
— Твоя семья будет злиться?
Денис застывает с улыбкой. Крошечной, нелепой.
— Наверно. — Этим ограничивается, кусая губы. — Чем можно стереть? — Денис смотрит на руки: на его, как и на моих, пятна краски.
— Ацетоном.
Денис вздыхает.
— Дома вряд ли будет.
— Да? — я так сильно удивляюсь, что спрашиваю.
Конечно «да».
— У тебя так строго?
Я не могу найти другое объяснение его поведению и закрытости. И фальшивой открытости, которая вначале казалась способом привлечь внимание. Сейчас я думаю, что это способ спрятать себя, который легко распознаётся на публике.
— Нет, — тяжело отвечает Денис. — Там… — и замолкает. У него есть ответ, но я – не тот, кто должен его услышать. — Почему ты говоришь «семья»?
— Семья?
— Ты не говоришь, что мои родители будут злиться. Ты не сказал, что мои родители обезумят, если я вернусь позже. Ты говоришь «семья».
— Ты сказал, что твоя «семья обычная». Ты не сказал, что твои родители или твои отношения с родителями обычные. Ты не говорил, что ссоришься только с мамой или только с папой. Поэтому я так говорю. Странно звучит, да?
— Да, странно, — выдыхает Денис. — Я просто, — он закрывает лицо ладонью, — забываю о таких вещах.
— Потому что они неважные?
— Да, потому что они такие, — на его лице улыбка, но за ней нет радости или облегчения.
Первый баллончик взрывается, отдаваясь в груди, и оглушает.
========== 17. Понедельник-четверг, 20.05-23.05 ==========
На неделю Денис пропадает. Появляется в понедельник и показывает бумажки учителям, а те серьёзно смотрят на него и кривят лица.
— К бабушке семьёй ездили, — начинает Денис без вопроса и песчинки интереса с моей стороны. — Она в другом городе живёт. Из больницы позвонили и сказали, что ей стало очень плохо. Возможно, умрёт. Мы вещи собрали и поехали. Всю неделю в больнице навещали, пока она не поправилась. Врачи сказали, обошлось. Я был так рад, не представляешь! — судя по реакции Дениса, представить я мог: сияет, журчит и не может закрыть рот. — Не знаю, как чувствовал себя, если бы всё-таки… ну, она… умерла. Было бы так плохо. Случается, да? Живёт себе человек, а тут болезнь… и… и нет человека, — Денис вздыхает и затихает, но не так, как с нами. Он грустит.
Выглядит, лицом и телом, так, будто вечера на реке не было.
Руки чистые. Голос противный и давящий. Прыщи, как сигнальные ракеты в небе, на месте.
— Всей семьёй ездили?
Ни об одном из членов которой я не слышал.
