— Поскольку ты несовершеннолетний, но тебе уже стукнуло шестнадцать, ему грозит до пяти лет лишения свободы.
— Ого, — без энтузиазма удивляюсь.
Дрочильщик Андрей выглядел спокойно для человека, которому грозит тюрьма. Будто его это не волновало. Единственное, что было важным, – разговор со мной.
— Ему могут дать условно?
— Вполне.
Здесь я должен разозлиться? Обматерить карательную систему?
Но я ничего не чувствую, будто меня это не касается. Уже не касается. Срок воздействия истёк.
Тру колени и тянусь к сигаретам. Достаю новую.
— Нервничаешь? — спрашивает Стас.
— Не знаю. — Одёргивает позже.
Опять не знаю.
— Ты… как-то утих, друг.
— Ты не первый, кто это говорит, — сдерживаю раздражение улыбкой. — Так заметно?
— Достаточно.
— Блять.
— А это «блять» не похоже на предыдущие.
— Издеваешься, гнида. В сердце колешь.
— Почти что. — Специально молчу. — У нас есть целый вечер на репетицию.
— Спасибо.
Ложусь с бэхой на бок. Оставляю её в стороне, сам переворачиваюсь на спину.
Плитка отдаёт холодом, солнце припекает. Небо красивого синего цвета. Особенно глубокого в центре, по краям – бледного.
— Тебе, — голос Стаса почти пропадает, — нужна помощь?
— Нет.
Если бы я знал, в чём мне нужна помощь и нужна ли, я бы попросил. Сказал бы.
— Но спасибо, — я улыбаюсь.
Что-то во мне изменилось. С четверга, в кафе с Дрочильщиком Андреем. С его слов. С моих слов.
Опять всё делают эти неправильные слова.
Я смотрю на Стаса. Он, перевёрнутый, слабо улыбается.
Наверняка, его тоже изменили слова.
Нас всех, в какой-то момент, сделали слова, которые повлияли сильнее других. Чаще они – дерьмовые.
— Не катается сегодня, — говорит Стас.
— Когда у тебя катается?
— Когда тебя нет.
— Звучит так, будто я мешаю.
— Нет. Ты… помогаешь.
Стас берёт сигарету и поджигает. Затягивается и выдыхает:
— Избежать одиночества.
Облака закрывают солнце. Стас ссутулится, почти ложится на колени. Становится меньше и замолкает.
Если бы помогал.
========== 16. Суббота-четверг, 04-09.05 ==========
Достаю мятый листок с извинениями Дрочильщика. Читаю. Перечитываю. Те же слова, тот же посыл, тот же характер, но меня не злит. Не беспокоит. Не трогает.
Расправляю бумагу и кладу под учебники.
Что мне с этим делать?
***
— Доброе утро, Вадим, — говорит с улыбкой мама.
— Добрый… день, — замечаю 11.37 на часах.
— Организовать завтрак?
— Пожалуйста.
После полуденного завтрака подходит старик. Травит пару второсортных шуток и переходит на серьёзный тон. Дело возбудили.
Если бы Стас не просветил, я бы удивился и накинул старику светлых мыслей. Поймал бы на лаже. Не упустил бы.
Родители объясняют, что будет происходить и как, несмотря на наличие прямых доказательств. Так работает система.
Для подобных дел нужен отдельный суд, чтобы не ждать два месяца. А если я забуду? Опять вспоминать? А если вспылю? Моральный вред компенсировать будет?
Вот счастье.
***
Без Дрочильщика время оседает.
К замечаниям знакомых могу добавить, что затих не только я, все сбавили обороты, когда история оттеснилась настоящим в далёкое прошлое. Будто её не было. Но она была. Для меня, моей семьи, для Дрочильщика Андрея и, должно быть, для его семьи.
Я впервые задумываюсь об этом: он – не одиночка. У него есть семья, родители.
Они знают, что сделал их сын? Если узнали, помогли?
Большинство моих знакомых не полагается на родителей. Каким «знакомым» окажется Андрей?
Из любопытства пишу. Он отвечает: «Мама была в шоке. И потом долго злилась, и кричала. Думаю, она очень волновалась, но не могла выразить чувства по-другому». Краткий ответ по теме.
Надеешься на условное? 10.56
Да 11.01
На исправительные работы. Так смогу искупить вину 11.01
«Передо мной надо вину искупать», – недовольно тычу в экран.
Честный ответ.
Ты будешь недоволен таким решением? 11.10
Буду. Но не пишу. Что-то останавливает: те же погоревшие эмоции. Заслужил. Никак иначе. Поэтому недоволен. Но недовольства, как такового, во всей красе и силе, я не ощущаю.
Почему так?
***
Майские праздники выдаются жаркими. Классом едем на шашлыки в сопровождении нескольких учителей и сильно ответственных родителей. Такими оказываются родители Васи. Громкими, заводилами, в отличие от сына инди-культуры.
— Ну-ну, налетайте! Пока горячее!
— Твой отец прирождённый торгаш, — комментирую я.
— А твои идеальные родители где? — язвит Вася.
— На работе.
— А нормальные люди отдыхают.
— А счастливые работают.
— Так себе оправдание, — утешает Гоша.
— Твоих тоже не видно, — замечает Петя.
— Им не до этого.
Я обвожу взглядом присутствующих. Многим родителям не до этого.
— Ну, жрать так по полной! — наставляю я.
Семьи Дениса не нахожу, сам он торчит в стороне, что почти вызывает жалость. Создаёт впечатление изгоя. Хотя на деле таким не является.
Эта мысль опустошает.
Всё-таки жалко его. Нелегко быть одному. И нехорошо забивать время с человеком своей бесконечной болтовнёй.
— На место положил, — угрожаю Гоше, ломая пластиковую вилку о деревянный стол.
Он замирает с куском мяса.
— Опиздюливаться будешь.
— За общее мясо?
— За мясо из моей тарелки.
Любит он мои нервы трепать.
