На праздник его памяти мне хочется явиться с чем-нибудь лишь слегка научным (это соответствовало бы эфемерности наших контактов), зато полновесно обсценным, где высокий полет лингвопоэтических абстракций был бы отягощен низовой материально-телесной конкретикой (в соответствии с установкой А. А. на «абстрактное через конкретное»; Мельчук 1995: 587). Хочется немного повеселить его тень, скорее всего, грустящую там, где несть ни морф, ни форм, а одни только платонические – эмы .
2
Речь пойдет о лимериках. Не говоря уже о типично «реформатском» упоре этого жанра на омонимию и ономастику («“Омонимист и ономаст”, пошутил про А. А. один из его молодых друзей»; Мельчук 1995: 589), он хорош сочетанием тематической рискованности с формальной эквилибристикой, лихость которой не столько прикрывает, сколько иконически разыгрывает содержательную.
There was a young girl of Samoa,
Who determined that no one should know her.
One young fellow tried,
But she wriggled aside,
And spilled all the spermatozoa.
Букв. «Жила-была девушка из Самоа, / Которая решила, что никто не должен познать ее. / Один молодой парень попробовал, / Но она извернулась в сторону / И пролила все сперматозоиды» ( Даглас 1967: 30).
Попытка безуспешна, любовный контакт сорван, драгоценный эликсир льется мимо, но поэтическое антраша попадает в точку. Все зарифмовано не только как полагается (AABBA), но еще и с экстра-изыском: рифменный ряд А-А-А подчеркнуто каламбурен и экзотичен. Его первый, ономастический член (Samoa) экзотичен по смыслу и очевидной фонетической иностранности; второй – каламбурен, будучи составной рифмой, которая при произношении должна к тому же для фонетической точности стягиваться в know’er; а третий представляет собой редкую в английской морфологии форму греческого множественного (на – a ). Совмещение в слове spermatozoa бьющей через край жизненной силы с отдающим книжной пылью грамматическим раритетом делает его замковым камнем всей конструкции. Более того, его длина (пять слогов это в английском языке очень много) образует иконический образ длительности описываемого процесса: вместо того, чтобы плакать над пролитым молоком (что с английской точки зрения бессмысленно – there is no use crying over spilt milk), предлагается наслаждаться поэтическим совершенством его фонтанирования – слог за слогом, капля за каплей: sper-ma-to-zo-a . Как говорится в таких случаях: Чудо! не сякнет вода <…> Дева, над вечной струей, вечно печальна сидит (об иконике этого пушкинского стихотворения я уже писал [ Жолковский 1996: 81–82]; соображения о spermatozoa вдохновлены эйхенбаумовским анализом слова геморроидальный в начале «Шинели» [ Эйхенбаум 1969: 320]).
Благодаря интенсивному использованию поэзии грамматики (Якобсон 1983) , лимерики оказываются практически непереводимыми, ибо, если поэзия, согласно Роберту Фросту, это то, что пропадает в переводе, то тем более так обстоит дело с поэзией грамматики. Лишь иногда перевод лимериков может удаться – при условии, что усилия будут направлены на воспроизведение конструктивного принципа, а не поверхностных деталей. Так, при переводе лимерика:
There was a young man of Australia,
Who painted his bum like a dahlia.
The drawing was fine,
The color divine,
The scent – ah! that was a failure.
Букв.: «Жил-был молодой человек из Австралии, / Который расписал свою задницу в виде георгина. / Рисунок был хорош, / Цвет – божественен, / Аромат – ах! это была неудача» ( Даглас 19 67: 45)
руководствоваться следует тем важнейшим принципом порождающей поэтики (восходящим к «Философии композиции» Эдгара По; По 1965 ), что художественная структура строится с конца, точнее, с самой высшей точки, еще точнее, с наиболее глубинного решения – с детективной развязки, эмблематической рифмы (типа Nevermore ) и т. п. Часто то и другое совпадает, как в этом лимерике, где переводу подлежит прежде всего финальный оборот с failure , в выборе же страны, цветка и персонажа допустима поэтическая вольность. Приведу собственный вариант перевода:
Один юный [вар.: старый] монах из Тувы [вар.: Москвы]
Расписал свой зад в виде айвы [вар.: ботвы, смоквы].
Рисунок был точен,
Цвет ярок и сочен,
А запах, вот запах – увы!
