В воскресенье во второй половине дня, после нескольких часов прерывистого сна на диване, наступает момент, которого Рут боится. На цыпочках она пробирается к выходу и открывает дверь навстречу морозному декабрьскому дню. Солнце уже высоко. Она не готова к долгому прощанию. Решает, что сейчас сбежит, а вечером обзвонит всех и попрощается – больше шансов обойтись без слез. Рут достает из сумки перчатки, надевает их, затем обматывает шею шарфом.
Оборачиваясь, чтобы закрыть за собой дверь, она видит на пороге Фрэн.
– Тайком сбегаешь? – Она быстро целует Рут в губы, затем притягивает к себе и обнимает. – Веселись до упаду. Звони. Не будь дубиной. Жду тебя через несколько месяцев.
– Через год, – напоминает ей Рут.
– Конечно, если выдержишь без меня так долго, – подмигивает подруге Фрэн, закрывая дверь.
Бар в здании аэропорта – не самое живописное место для прощального обеда. Энн составляет в стопку измазанные кетчупом тарелки, оставленные предыдущими посетителями, затем, капнув на салфетку дезинфицирующий гель для рук, вытирает липкие круги от пива на столе. Официанток здесь, похоже, не хватает.
– Волнуешься, дорогая? – Ногтем большого пальца Энн подковыривает прилипший к столу кусочек яичницы.
– Да, немного нервничаю. У меня никогда не было таких долгих перелетов. А еще пересадка в Лос-Анджелесе… Тот еще геморрой. Снова проходить предполетный контроль.
– Ты, главное, улыбайся, будь со всеми вежлива. – У Энн усталые глаза: им пришлось встать очень рано. – Обязательно мажься солнцезащитным кремом. Дыра в озоновом слое – это не шутка. Меланома в той части света – весьма распространенная болезнь.
– Хорошо, мама. – Рут берет мать за руку, чего не делала очень давно, даже вспомнить не может, когда такое было в последний раз. Ощущение непривычное: кожа у матери на ощупь мягкая и тонкая. Не то что у Алекса. Рут качает головой, прогоняя мысль о нем, и улыбается маме.
– Родная моя. – Глаза Энн наполняются слезами. – Мы будем очень скучать по тебе.
Джим приносит напитки.
– Мне пришлось чуть ли не силой вырывать у них поднос, – ворчит он.
Блюда едва теплые. Они разговаривают, пытаются угадать, какие фильмы будут показывать на борту. Родители заставляют Рут еще раз проверить, на месте ли паспорт, визы и наличные, которые она положила в папку и убрала в дорожный рюкзак. Энн настояла, чтобы двести фунтов в новозеландских долларах она оставила в поясной сумке – на случай, если багаж потеряется или возникнут проблемы с банковской картой. И Рут следует совету матери, чтобы угодить ей, хотя уверена, что необходимости в том нет.
Пока они едят неаппетитное чили кон карне, Джим трижды отходит от стола, чтобы посмотреть табло вылета.
– Говорят, предполетный досмотр занимает минут двадцать, так что лучше поторопиться, Рути.
Поев, они идут к турникетам, где Рут предстоит просканировать свой посадочный талон и пройти в зону, куда провожающих не пускают.
– Что ж, ладно, детка.
Улыбаясь, Джим снимает с себя рюкзак, который он вызвался пронести несколько метров до выхода на посадку, и помогает Рут надеть его.
Глядя на улыбающиеся лица родителей, она вдруг чувствует себя маленькой девочкой. Мысленно переносится в тот сентябрьский день тридцать с чем-то лет назад, когда она позволила родителям поцеловать ее на прощание у ворот начальной школы Всех Святых. В новеньких туфельках из лакированной кожи она чуть ли не вприпрыжку побежала к дверям школы, где уже стояли другие девочки в белых гольфах и мальчики, пытавшиеся расслабить на шее тугие воротники рубашек.
Глаза Рут заблестели. Энн обеими руками обнимает дочь.
– До Пасхи не так уж и долго, дорогая! – ласково говорит она, губами прижимаясь к волосам Рут. Та, охваченная ностальгией, судорожно вздыхает.
– Рути, оглянуться не успеешь, как будешь кормить нас креветками на барбекю. – Джим обнимает их обеих.
– Пап, так в Австралии говорят [28].
– Ну хорошо, тогда будешь потчевать медом манука [29] на барбекю!
Втроем они смеются над ужасным произношением Джима, имитирующего австралийский акцент, и обнимаются еще крепче.
Рут проходит через турникеты и, прежде чем скрыться за панелями из матового стекла в зоне паспортного контроля, оборачивается. Вон они стоят, ее мама и папа. Кажется, что они меньше ростом, чем обычно, и снега в волосах больше. Родители улыбаются, но Рут видит, что они храбрятся. Она удивляется самой себе. Ну вот чего она так расчувствовалась, если они увидятся через несколько месяцев? Глупо же. Алекс ошибался: она способна обойтись без родителей. В любом случае уезжает она всего на год. А что такое год в масштабах всей жизни?
– Я люблю вас, – одними губами произносит она, глядя на машущие ей фигуры.
Потом, сделав глубокий вдох, идет по коридору к очереди на досмотр.
Рассказывая дочерям о своей семье, о друзьях, Рут осознает, что многие ее воспоминания привязаны к праздникам, дням рождения, Пасхе, Рождеству, Новому году, ежегодным вечеринкам, на которых люди, собираясь вместе, ели и пили.
Она скучает по тем торжествам.
– Хочешь, чтобы мы возродили христианскую церковь?
