Остракизм в Афинах полностью

И еще одного известного факта афинской истории VI в. до н. э. мы не можем не коснуться, говоря о формах, предшествовавших классическому остракизму. Имеется в виду добровольное изгнание Солона, которое в определенной степени можно охарактеризовать как «самоостракизм». Как известно, введение в 594 г. до н. э. предложенного Солоном свода законов вызвало немало осложнений для самого законодателя в его отношениях с согражданами, отнюдь не во всем удовлетворенными его деятельностью. В результате Солон покинул Афины на десять лет (Arist. Ath. pol. 11.2). При этом, по указанию Плутарха (Plut. Sol. 25), его отъезд не был каким-то самовольным действием, поскольку им было испрошено у афинян соответствующее разрешение. Разрешение было дано, надо думать, путем голосования. Следует сказать, что обречение себя самого на десятилетнее добровольное изгнание[546] выглядит как политико-правовой эксперимент знаменитого реформатора, возможно, имевший целью создать некий прецедент. Так может быть, Солон, а не Клисфен, был подлинным «изобретателем» остракизма? Говорить об этом можно только cum grano salis, поскольку остракизм, как мы покажем чуть ниже, вряд ли вообще был чьим бы то ни было сознательным изобретением, но какие-то меры, связанные с функционированием «протоостракизма», могут быть связаны с Солоном. Достаточно напомнить следующий факт: доклисфеновский остракизм, как мы видели, проводился в Совете Четырехсот, а этот орган был создан именно в ходе реформ Солона, который, соответственно, должен быть и сделать его прерогативой эту процедуру. Если же «протоостракизм» существовал и до Солона, то проводить его мог только Ареопаг (другого варианта просто нет).

Все, что было сказано выше, может вызвать недоумение у тех, кто привык однозначно ассоциировать остракизм с демократией. Действительно, о каком остракизме доклисфеновской эпохи может идти речь, если афинский полис тогда еще не был демократическим? Представление об остракизме как о в высшей степени демократическом институте, как о форме борьбы, порождаемой именно и конкретно античной демократией, следует признать весьма распространенным. Так, Дж. Ларсен считал, что остракизмы V в. до н. э. являлись проявлением конфликта между демократией и сторонниками олигархии[547] (это, на наш взгляд, чрезмерно упрощенный подход к истории афинской политической борьбы классической эпохи, которая отнюдь не развертывалась по дуальной схеме «демократы — олигархи»). А. Хейс называл введение остракизма в числе первых шагов последовательной демократической политики[548]. Автор недавней монографии о ранних греческих демократиях Э. Робинсон высказывает мысль, что остракизм — «в высшей степени демократическая процедура», «одна из яснейших специфических черт демократии»[549]. «Сильным средством борьбы за демократию» называет остракизм Ю. Г. Виноградов[550], К. Моссе — «характерной практикой греческой демократии»[551], К. Вебер — «демократической особенностью Афин»[552].

На наш взгляд, однако, не все так просто. Нет по-настоящему серьезных оснований обязательно связывать остракизм исключительно с демократической формой правления, и только с ней. По сути дела, не существует какого-либо непримиримого противоречия между практикой остракизма и аристократическим или олигархическим государственным устройством. Вопрос заключается лишь в том, в ведении какого органа — народного собрания (при демократии) или Совета (при аристократии или олигархии) эта процедура находится[553]. По большому счету, остракизм несовместим, пожалуй, лишь с тиранией, да и тут не обойтись без оговорок. Если тиран желал соблюсти хотя бы видимость законности и легитимности своей власти в полисе (а именно такова была политика афинских Писистратидов почти до самого конца правления династии), ничто не мешало ему для устранения противников прибегнуть к подобного рода правовой процедуре, тем более что нужный результат голосования в Совете, укомплектованном ставленниками правителя[554], был заведомо обеспечен.