Вся оппозиция афинским тиранам, все выступления против них исходили только от аристократических родов[617]. Не был исключением и знаменитый заговор Гармодия и Аристогитона. И вызывает сильные сомнения, что демос в массе своей хоть как-то поддерживал эти выступления. К аристократии он относился достаточно настороженно, во всяком случае, не ощущал общности с ней. Это показывает, в частности, выбор, сделанный рядовым гражданством во время борьбы Клисфена и Исагора. Исагор был не менее, если не более, активным участником ликвидации тирании Писистратидов, нежели Клисфен. Однако к нему демос, как показали события 508–507 гг. до н. э., испытывал ярко выраженную антипатию. Очевидно, его рассматривали как представителя аристократии, желающей воспользоваться концом власти Гиппия в своих корыстных целях. Фактически Клисфена поддержали против Исагора и спартанцев те самые слои, которые еще совсем недавно составляли социальную основу Писистратидов. Возьмем на себя смелость утверждать, что, если бы глава Алкмеонидов пожелал в этот период установить собственную тиранию, он вряд ли встретил бы сколько-нибудь массовое сопротивление. Но Клисфен не пошел по этому пути; напротив того, он принял все зависевшие от него меры, чтобы тиранический режим в Афинах больше не возродился. И в этом, кстати говоря, один из показателей величия его как государственного деятеля. «Отец афинской демократии» оказался в данном отношении прямым последователем Солона, который в свое время «тирании власть суровую не взял» (Sol. fr. 23 Diehl), несмотря на то, что сподвижники толкали его к этому[618].
Хотел того Клисфен или не хотел, но, начиная с его реформ, остракизм стал мощным средством контроля демоса над аристократией[619]. Ранее, в доклисфеновское время, с помощью этой меры контролировали друг друга сами аристократы, препятствуя чрезмерному возвышению одних представителей политической элиты над другими, демос же по большей части был более или менее безучастным наблюдателем этих процессов. Отныне же именно на весь гражданский коллектив была возложена конституционная защита существующего государственного устройства, борьба с опасностью возрождения тирании. Всё это вело, безусловно, к изменению отношений между демосом и аристократией, хотя изменению, конечно, не одномоментному, а постепенному. Изначально новая роль явно была непривычной для рядовых граждан. В этом, судя по всему, одна из причин того, что остракизм в экклесии не применялся почти два десятилетия: народ некоторое время просто не мог освоиться с тем, что в его руках находится столь сильное оружие, что теперь он властен над судьбой своих знатных лидеров. Потребовалось Марафонское сражение, выигранное только совокупными усилиями всего гражданского коллектива, чтобы на смену этой «кротости» (πραότης) демоса, о которой говорит Аристотель (Ath. pol. 22.4) пришла более решительная позиция, чтобы с аристократии оказался снятым нимб неприкосновенности. Да и отношение народа к тираническому режиму коренным образом изменилось: слово «тирания» стало настоящим жупелом, каковым ранее оно не было[620]. Демос воистину начинал чувствовать ответственность за политию, которая отныне действительно лежала на нем.
Высказывалась, правда, мнение, что остракизм изначально вообще не имел ничего общего с угрозой тирании, а введен был против персофилов, против лиц, подозреваемых в так называемом «мидизме»[621]. Ошибочность этой точки зрения заключается в том, что она смешивает два разных аспекта — причины и цели введения клисфеновского остракизма и причины и цели конкретных остракофорий 480-х гг. до н. э. В этих последних обвинения в «мидизме» действительно играли весьма важную роль[622], но это могло случиться, естественно, только после начала Греко-персидских войн. А в 500-х гг., когда остракизм вводился, отношения между Афинами и Персией еще отнюдь не были враждебными. Приверженность персидскому образу жизни, даже персидскому стилю в одежде была достаточно распространенной в аристократических кругах[623]. Позже, конечно, подобная приверженность стала чем-то крайне предосудительным и даже инкриминируемым, но это было тогда, когда остракизмом уже начали пользоваться не по его изначальному назначению, а в интересах политической борьбы (στασιαστικός, по выражению Аристотеля), когда остракизм, задумывавшийся как средство
