На дорийца, который не имел юного воспитанника, соседи смотрели с подозрением. В Галикарнасе, как и в Афинах, существовало только одно табу — нельзя вступать в телесную близость с мальчиком, которому еще не исполнилось двенадцати лет.
Поэтому Геродот равнодушно воспринял признание Настеса в том, что его сын предпочитает мужчин женщинам. Ему нет до этого никакого дела, даже если египтяне считают такую любовь предосудительной.
Зато настоящая беда, по его мнению, — это когда египтянка совокупляется с козлом, как поступают жительницы Мендеса. Но, похоже, в Дельте скотоложество никого не смущает.
Ладно, невозмутимо сказал он. — Пусть остается со мной на подворье.
Мис решительно надел сандалии:
— Я погуляю по Ипет-Сут, разведаю обстановку, поговорю с кем-нибудь... Чего время зря терять... Ты не против?
— Конечно, нет, — согласился Геродот.
За время пути он оценил преданность карийцев, искреннюю заботу об общем деле, дружескую поддержку. Каждый из них готов был разбиться в лепешку, стоило галикарнасцу попросить о помощи.
По Дороге торжеств Мис прошел к северному храму Амона-Ра. Бараноголовые сфинксы провожали его беспристрастным взглядом с высоких цоколей. Кариец насчитал не меньше ста фигур.
Рабы убирали с вымостки ослиный помет, замывая темные пятна на квадрах речной водой. Метлы из пальмовых листьев взбили над мифическими существами пыльную завесу.
На красных и желтых мачтах перед Западным пилоном развевались флаги. Чехены из пихтового дерева резали острыми гранями душный вечерний воздух. Электровые острия сверкали закатным солнцем. На стенах пилона в окружении иероглифов замерли надменные боги.
Паломники то и дело падали на колени перед статуями обожествленных фараонов. Разносчики фруктов и жареной дичи громко нахваливали свой товар. Жрецы на ходу кивали друг другу, не желая тратить время на праздные разговоры.
Мис окунулся в темный портал. Прошел по горячим плитам внутреннего двора до двух каменных цистерн, чтобы, несмотря на толкучку, омыть ноги перед посещением святилища.
В гипостиле прятались тени. Карийцу показалось, что он вошел в подземный лес из гигантских папирусов. Но из окон нефов бил яркий свет, словно это горели пятиконечные желтые звезды на потолке. А прямо над головой карийца в нежной синеве нарисованного неба распростерли крылья коршуны Мут и Нехбет.
Побродив бесцельно по колоннаде. Мис вышел к священному озеру Ишеру. Опустился на мраморную скамью, наслаждаясь тихим вечером, благолепием храма и озерной прохладой, умиротворенно накрывшей портики, колонны, статуи теменоса, а также огромный гранитный памятник триединому богу Солнца.
Над водяными лилиями клубилась мошкара. По травяному газону среди сикомор, тамарисков и персей безмятежно расхаживали белые ибисы — птицы Тота. Водную рябь рассекало гусиное семейство — воплощение Великого Гоготуна.
Цапля бога Вену деловито высматривала лягушек в гуще лотосовой лужайки. Священные павианы воровали у зазевавшихся паломников вещи, но тут же бросали добычу, получив взамен горсть фиников или кусок лепешки.
На карниз Хранилища приношений опустилась стайка ласточек. Священные птицы Исиды оживленно галдели, словно делились друг с другом успехами в поисках тела Осириса.
Рядом с Мисом на скамью сел человек. Кариец покосился на незнакомца — безволосая голова, белоснежная жреческая схенти с передником, покрытое слоем косметики лицо.
Веки подведены черной галенитовой мазью, чтобы защитить глаза от пыли и насекомых. Аккуратно подстриженные ногти выкрашены в зеленый цвет. Египтянин явно ухаживает за собой и имеет для этого средства.
— Чужестранец? — спросил жрец на койнэ.
— Да, — честно признался Мис.
А чего скрывать, на египетском языке он говорит с акцентом, носит бороду, кожа у него другого оттенка — не красной бронзы, а ореховой скорлупы. Да и одет он как человек с севера, в хитон и кожаные сандалии.
— Эллин? — не унимался незнакомец.
— Кариец.
— Из Карии?
— Нет... Родился в Навкратисе.
От жреца исходил отчетливый запах скипидара, терпентина и дорогих благовоний.
«Слишком сильный аромат для человека, который просто присутствовал на службе с воскурением фимиама... Значит, умасливает кожу специально», — решил кариец.
Поэтому, когда ладонь незнакомца легла на его запястье, он понимающе ухмыльнулся.
— Как тебя зовут? — спросил Мис.
— Амони... Я потомственный хем-нечер храма Амона-Ра... В перерывах между службами выполняю в квартале жрецов обязанности писца, надзирающего за чужестранцами. Вот поэтому и заговорил с тобой... А твое имя?
Мис назвал себя, объяснив, что он здесь проездом.
— Хочешь, я покажу тебе святилище? — спросил Амони.
Кариец молча кивнул.
Оба поднялись, чтобы неспешно направиться в глубь расписанных фресками кирпичных зданий. В тени возле маленькой деревянной двери служебного флигеля жрец вдруг задышал учащенно и шумно, а затем порывисто прижал Миса к стене.
Носом он начал яростно тереться о нос карийца, при этом руку запустил ему под хитон.
— Нет... Не так... А вот так... — прошептал Мис, впиваясь губами в губы Амони...
