Метримота подожгла облитые маслом дары. Внимательно изучив поднимавшийся от алтаря дым, жрица-прорицательница сообщила, что богини приняли жертву.
Наконец, наступило время присяги. Эфебы выстроились в две шеренги. Геродот вышел вперед со свитком папируса и расправил его обеими руками. Он читал вслух, а остальные повторяли за ним.
Новобранцы клялись не осквернить священное оружие не покидать товарища в бою, ревностно защищать отечество и веру предков, а также соблюдать законы и уважать решения мудрецов.
Короткие волосы жесткими локонами обрамляли высокий лоб галикарнасца, серые глаза из-под бровей смотрели дерзко и строго. Хитон обтягивал торс, не скрывая размаха плеч, жилистой крепости шеи, самоуверенной осанки. На скулах и подбородке пробивалась молодая борода.
Геродот стоял, широко расставив ноги, как капитан на полубаке корабля. Голос от волнения звучал звонче, чем обычно. Читая, он смотрел в глаза знакомому эфебу из первой шеренги, словно произносил слова клятвы именно для него. Этому ораторскому приему его научил отец.
Галикарнасец верил в то, что говорил, а товарищи по оружию верили ему.
В конце присяги эфебы сняли петасы, после чего подняли к небу глаза и руки, чтобы по традиции призвать в свидетелей истинности своих намерений семь олимпийских богов.
Вечером в каждой семье, где имелся эфеб, состоялся праздничный обед, на котором отец вручил сыну священный родовой атрибут: помятые поножи прадеда, кинжал деда или попорченную молью хламиду, в которой он сам бился с персами. Эфеб не мог стать владельцем реликвии при живом отце, но подержать ее в руках перед отъездом был обязан...
Миновали Дельфинии. О прошедшем празднике напоминали лишь куча золы перед алтарем Аполлона Дельфиния, да раздавленные трупики ящериц и мышей на Священной дороге, которые бросали себе под ноги участники помпэ.
По теменосу расхаживал обнаглевший ворон атрибут Аполлона. Птица недовольно и требовательно каркала, топорща перья на горле. Жрицы Герайона в день торжеств кормили ворона кусками отборной ягнятины. Теперь он не мог понять, куда вдруг подевалось мясо, поэтому злобно долбил клювом бурые пятна крови на песке.
Открылась охота на оленей. Предоставив на время Дельфиний пойму Имброса в распоряжение светоносного бога, горожане снова принялись сооружать в прибрежном лесу ловчие ямы и караулить дичь на водопое.
Ранним утром девятого мунихиона самен с эфебами отплыл на Хиос. Старшим группы Народное собрание Самоса назначило наставника по метанию копья, аконтиста Ктесикла.
Капитан запретил распускать парус, поэтому Ктесикл еще в порту приказал новобранцам разделиться на боевые лохи, чтобы каждый знал, в какую смену ему грести. Получилось три отряда: «Альфа», «Бета» и «Гамма».
Эфебы гребли по очереди. Когда новая смена бралась за весла, предыдущая располагалась для отдыха на палубном настиле. Никто не роптал, все понимали, что гребля — это часть новой жизни, заполненной работой, гимнастическими упражнениями, а также занятиями по строевой подготовке и рукопашному бою.
Командиры-лохаги, самые крепкие с виду новобранцы, деловито распределяли товарищей по банкам, подливали воды в чашу часов-клепсидры, а потом задавали ритм игрой на тимпане и флейтах.
Корабль плыл вдоль изрезанного бухтами берега Ионии. Лопасти с плеском опускались в воду, отчего по водной глади катился тягучий монотонный гул.
Геродот ворочал тяжелое весло в составе «Альфы». Плечи сидевшего впереди товарища мерно двигались вперед и назад. По мускулистой спине между лопатками стекала струйка пота.
Внезапно он услышал, как саммеот сквозь зубы ругается — Ты чего? — участливо спросил галикарнасец.
Не поворачивая головы, тот ответил:
— Волдырь содрал... И когда только успел натереть... Едва отплыли, Самос еще, наверное, видно.
Геродот ухитрился, пока тянул на себя весло правой рукой, левой сорвать головную тению. Махнув повязкой, повесил ее на плечо бедолаге.
— Держи! Оберни ладонь, полегче будет... Тебя как звать?
— Тимофей... А тебя?
Галикарнасец назвался.
Когда лохаг прогудел в раковину сигнал для новой смены, гребцы устало сгорбились на банках. Потом поднялись на палубу и улеглись на досках настила, укрывшись хламидами.
Тимофей опустился рядом с Геродотом:
— Спасибо, — сказал он, показывая обмотанную тенией кисть.
Галикарнасец дружелюбно улыбнулся.
Тогда саммеот добавил:
— Ктесикл велел разбиться по парам... Будешь моим напарником?
— Конечно, — чистосердечно ответил Геродот.
Товарищи пожали друг другу запястье.
Сослуживцы окружили двух сидящих на полу казармы гоплитов.
После утомительных занятий на палестре и послеполуденного урока по философии наступило личное время. Остаток дня до заката новобранцы коротали за игрой в кости.
Тимофей тряс кружку. Геродот с напряженным лицом смотрел за его руками.
— Давай! Закрути! Не тряси долго — удачу вытрясешь! — подбадривали товарищи.
Тимофей дунул в обе стороны, прогоняя злых духов. Затем резким движением выбросил астрагалы в медный таз перед собой. Две из четырех прямоугольных костей легли выпуклой стороной вверх. На каждой чернела окрашенная тушью дырочка.
