Батт вытащил веревку из воды. Швырнул камень на мокрую сеть. Схватив пузатый мех, заглянул внутрь. Рыба! Годная для питья вода нашлась в закрытой пробкой фляге.
Пока он жадно пил, освобожденный от якоря дощаник дрейфовал к рифам. Передав флягу Хрисонете, наксосец взялся за рулевое весло. Вскоре опасные скалы остались позади.
Подгоняемая вновь посвежевшим Скироном, лодка двинулась на север. На закате морская синева вспучилась извилистыми темными наростами. Миновав заросший пиниями остров Венетико, Батт обогнул мыс Мастихо, а затем вышел в залив Каломоти.
Перед ним вставали Проватские горы Хиоса.
Батт сидел на плоском валуне, лениво швыряя голыши в воду.
Хрисонета, закончив чистить рыбу, опустилась рядом. Он легким движением снял с ее щеки прилипшую чешуйку. Долонка благодарно улыбнулась.
Беглецы жили в сарае на берегу залива. Местный рыбак позволил наксосцу и его рабыне занять крохотную комнату, в которой раньше занимался починкой сетей. Здесь сильно пахло тиной, но к морским запахам пират давно привык.
Взамен Батт выполнял его просьбы. То хвороста насобирать, то подмазать глиной обвалившийся угол сарая. А когда рыбак возвращался с хорошим уловом, помогал разгрузить лодку и развесить на просушку сеть.
— Мне тут хорошо, — сказала Хрисонета. — Но я вижу, что ты скучаешь по делу... Мы не можем так жить вечно.
Наксосец вздохнул.
— Я пират... Мое дело — грабеж. А как грабить в одиночку... Мне ватага нужна. И где ее взять... Меня на Хиосе никто не знает. Предложить свои руки здешнему атаману — это значит выполнять его приказы. Я никому никогда не подчинялся, так нечего и начинать... Да и керкур разбился, а на новый нет денег, все сбережения утонули.
Он с досадой махнул рукой. Гиппокамп на его плече грустно вытягивал губы трубочкой.
Потом Батт выдавил:
— Придется осваивать честный труд... Завтра утром пойду на агору, присоединюсь к поденщикам. Надо хоть какие-то деньги заработать, а там посмотрим...
Торговая улица на рассвете ожила. С вымостки поднимались нищие, порнаи, рыночные носильщики, беспризорные дети... Побрызгав на лицо водой из нимфея, голытьба сворачивала циновки и разбредалась по городу. Каждый шел на свое рабочее место.
Мелкие торговцы занимали лавки под навесом из мешковины. Цирюльник состригал пряди с головы раннего клиента. Рыбак бродил с корзиной по рыбному ряду, предлагая всем подряд купить у него ночной улов.
Менялы вываливали из кожаных мешочков монеты со всех концов ойкумены на складные столики. За спиной хозяина раб-охранник, позевывая, опирался на отполированную дубину.
Проходя мимо харчевни, наксосец досадливо отвернулся. Он позавтракал куском черствой лепешки и печеными мидиями, но от кружки вина со свежим сыром сейчас бы не отказался.
Примыкавший к агоре выгульный двор на этот раз был забит овцами. С пограничного камня напряженным взглядом смотрел Гермес. Перед нимфеем, как обычно, гомонили женщины.
Возле изгороди в ожидании работы скучали поденщики. Поздоровавшись, Батт присоединился к ним. Хиосцы помалкивали — разговаривать было не о чем.
Но они сразу оживились, стоило рядом остановиться всаднику.
— Нужны лесорубы, — заявил тот, не слезая с коня. — Я Пелек, вы меня знаете... У меня подряд на расширение просеки от рудника Гелесибия к морю. Только деревья валить... Инструменты мои... Плата — драхма в день.
— А пни выкорчевывать? — спросил один из поденщиков.
— Есть кому, — небрежно бросил подрядчик.
Хиосцы не капризничали. А что, хорошая работа — чистая и понятная. Да и плата подходящая. Все как один, включая Батта, подняли руки. Вскоре отряд из десятка лесорубов вышел к просеке...
Геродот с Тимофеем пятый день работали на раскорчевке. Несмотря на отсутствие опыта, друзья быстро поняли, что от них требуется. По сравнению с мальчиками из лагеря от таких взрослых и сильных парней, как они, было больше пользы.
Если малолетки выкапывали пень вчетвером или впятером, облепив его словно муравьи, то эфебы справлялись вдвоем, да еще и быстрее. Довольный результатами их труда Гелесибий позволил новичкам остаться среди корчевщиков.
Просека черной полосой спускалась от седловины к берегу. В море уходила бревенчатая пристань на сваях с ободранным грузовыми кораблями причальным боком. Подъезд к эмпорию, где хранились медные чушки, был посыпан гравием.
Нагруженный металлом гиппос казался не кораблем, а прибрежным рифом, настолько низко он сидел в воде. Парус все еще был стянут под верхним реем. Вымпел Эфеса метался на ветру красно-черным пятном.
Надсмотрщики расхаживали среди земляных куч, настороженно поглядывая на рабов. От эмпория то и дело подъезжали порожние телеги, чтобы отвезти пни и лапник к яме для отжига древесного угля.
Когда утром со стороны Хиоса подошла бригада лесорубов, Геродот не удивился. Раскорчеванная полоса земли шириной в две оргии[18] подходила для волокуш, но Гелесибий решил расширить просеку, чтобы проложить по ней лежневку для телег.
