В бешеной скачке воины и не заметили, как стемнело и звёзды рассыпались золотым пшеном по бархатному тёмному покрывалу ночного неба. А Сирин тем временем только быстрее и беспощаднее гнала лошадей, как будто они были не живыми, а деревянными игрушками. Но вся эта жестокость Птицы была оправданной, поскольку воины успели до полуночи доскакать до парома. На въезде в Деревню Водяного воинов встретили пьяные крики мужчин и похотливые взвизги женщин. Звуки, которые прельщали Белесу в начале их пребывания на Острове, казались уже далёкими и неправдивыми. Количество пережитого убило в нём страстное желание непрерывного разгула. Птица-Сирин не смогла влететь в деревню. Будто ударившись о невидимую стену, та мгновенно улетела в неизвестность, как только оказалась рядом со покривившимся знаком «Деревня Водяного».
Белеса и Стипе немного успокоили лошадей, со ртов которых клочьями падала пена на землю. Улочки деревни окаймляли мужчины, целовавшие женщин, и женщины – мужчин. Люди предавались своей природе и не отказывая себе в сиюминутном удовольствии. Но только ничего из этого не радовало воинов: ни женская нагота прекрасных тел, ни игривые, приглашающие взгляды девок.
Проезжая по деревне, мужчины встретили Водяного, который с грустным лицом проходил мимо и нёс рыбу в лавки, да кабаки, чтобы та сразу же оказалась в прожорливых желудках островитян, которые ни о чём не думали кроме, как предаться своими инстинктами. Было темно, паром в это время обычно не ходил, но не зря их вела обратно к исходной точке Острова Птица-Сирин. Воины были уверены, что попадут на паром и покинут Остров: один– с удовольствием, другой – вынужденно, держа данное когда-то слово.
Быстро проскакав сквозь деревню Водяного, воины оказались у пристани и влетели на поросший мхом берег парома, где их уже ждал кинокефал.
– Опаздываете, – бросил мужчинам Паромщик, оскалив свои острые клыки. Он снова глядел с какой-то неуловимой усмешкой на воинов, тем самым раздражая Белесу.
– Мы о времени возвращения не договаривались, – парировал Стипе.
– Давай тогда завтра вас отвезу, а сегодня вечером пообщаетесь с семью друзьями убитого тобой разбойника. Они будут очень рады встрече с тобой.
Стипе промолчал, сбежать с суда в Авиридане был шанс, выжить после встречи с Восьмёркой было куда сложнее.
– И так загнали лошадей, на чём поедем домой непонятно, —оправдывался Белеса, – Да и не все вернулись. Дорога оказалась трудной.
– Знаю, какой для вас была дорогой. Один пьяный поссорился с теми, с кем не стоит этого делать, другой изнасиловал девочку, за что был убит третьим, который сейчас пирует в Деревне с рыжей девкой, запавшей ему в душу. А четвёртый… – Паромщик пристально уставился на Белесу, который в смущении и раздражении потупил взгляд, – не будем продолжать. Тяжёлой дорога оказалась только для одного из вас. И он сейчас непонятно где.
– Что тут непонятного? Догнивает сейчас в лесу под плющом, – будто что-то очевидное сказал Белеса.
– Не уверен, Людмир был одним из немногих мужей, который был принят Островом. Такие люди и великие воины не уходят просто так, будучи съеденными червями под землёй, – Паромщик замолчал на мгновение, чтобы облизать свою морду длинным языком, прежде чем продолжить, – на Острове можно заметить, как по лесам скачет скелет в доспехах и шлеме. Он никак не может успокоиться и мечется в поисках своей любимой, не понимая, что он уже давно был убит её избранником, спасшим девушку из лап бородатого чародея. А ведь сколько лет прошло с тех пор? А неугомонный всё распугивает заблудившихся в лесу странников, вступая с некоторыми их них в схватку, принимая бедолаг за жениха своей возлюбленной.
Паром незаметно за беседой отплыл и начал медленно отдаляться от Острова, который становился всё более размытым и нечётким в ночном тумане. Вновь пели желтогрудые зарянки, прощаясь с гостями Острова, отправляющихся в ещё одно трудное странствие по дорогам, наполненных разбойниками и диким зверем. Белеса чувствовал облегчение, что уезжал с этого безудержного и беспокойного места, хотя ему и нравилось тут в те моменты, когда с ним хотели переспать или выпить, а не прикончить самым жестоким образом. Стипе же был просто расстроен. Его гневный и мрачный характер на Острове всё устраивало. Один Паромщик стоял с неизменно спокойной улыбкой, изредка искривлявшейся от спонтанных усмешек над мелькающими у кинокефала в голове мыслей.
Паром двигался дольше, чем в первый раз, но время за созерцанием ночной природы реки и всё менее различимого Острова пролетело быстро, как пущенная стрела из лука. Паром коснулся большой земли, когда уже начало светать, а утренний молочный туман не успел растаять в белых лучах утреннего солнца.
