– А мне сдаётся, что так, может, и не быть, – мрачно ухмыльнулся Стипе, который размягчился с новостями о смерти близкого ему человека, – Да, Людомир прославил княжеские стяги и знамёна, но что в итоге? Он взбунтовался против князя, роптал на него, на своего господина. А князь, между прочим, вновь объединил авиридов, стал одним из самых грозных правителей своего времени, нагоняющим ужас на восточных кочевников и западных рыцарей, а самое главное на собственных подданных, большинство из которых покорно почитают его. Таким и войдёт в историю, Великим Князем-объединителем и защитником авиридской земли. И никто и не вспомнит, что был он редкостным козлом, сгубивших столько неповинных жизней, причём иногда забавы ради. Подлый ублюдок, каких ещё поискать надо. Помнишь сказания о Варлааме Свирепом и Романе Удатном? Гусляры воспели их воинскую храбрость, справедливость в управлении княжеством и щедрость по отношению к бедным и сиротам. Но сдаётся мне, что и против них многие бунтовали, и по делу мятежи поднимали, потому, что Варлаам, что Роман были такими же хитрыми и жестокими правителями, как наш князь, а о тех бунтовщиках, что выходили против князей прошлых лет, мы знаем только, как о лихих разбойниках, которые много худого для народа сделали. Так и с Людомиром, дела его славные ещё остались в сердцах живых, но дети наши будут вспоминать о нём, как о воре и душегубе, который был недостоин всякой человеческой смерти. Такова уж жизнь и история: подонки становятся великими правителями, а светлая память о возроптавших героях исчезает с последним из живых, кто помнил славного безумца.
Думаю, Людомир понимал это и не гнался за славой, запечатлённой в песнях. Он хотел прожить жизнь с полным размахом, в бешеной скачке без оглядки на то, что подумают живые и какого мнения будут ещё не рождённые.
Стипе закончил свою печальную речь. Оба воина стояли молча. Было грустно, в том числе и от осознания того, что с каждой секундой времени остаётся всё меньше, и скоро, хоть и кажется, что это не так, они присоединятся к Людомиру, чтобы отпраздновать вместе на пиру все выигранные ими битвы. Белеса смотрел под ноги своей лошади, внимательно изучая, как сучки и хвоинки перемешиваются с землёй и травой. Насмотревшись, он уставил взгляд на безоблачное, ясное утреннее небо – зеркало вечности и безмятежности. Его не волновала вся та человеческая суета, что творилась в Авиридане и бурлила на Острове. Оно было бесчувственным зрителем всех этих людских страстишек и трагедий, сменявших друг друга в безостановочном калейдоскопе радости и горя. Стипе тоже смотрел на небо: ему предстояло сделать тяжёлый выбор. Он знал, о чём попросит Белеса, и понимал, что не сможет отказать тому.
– Нам пора, Стипе. Не дай Бог, Восьмёрка ещё окажется здесь раньше, чем мы с тобой уедем отсюда.
– Пойдём, – Стипе отвернулся и побрёл за лошадью со своим скромным оставшимся имуществом. Он взял узелок с бельём и съестными припасами, надел шлем и взял щит вместе со своим цепом. Оправил упряжь на коне и взобрался на него, готовый отправиться в путь.
Воины поскакали сквозь леса напрямую в деревню Водяного, чтобы успеть к отправке Парома. Птица-Сирин, не покидавшая воинов во время их разговора ни на минуту, указывала им путь, ловко пролетая сквозь ветки деревьев, сетью покрывшие верхний ярус леса. На лица воинам прилипали паутина и мелкие листья, а мошкара то и дело попадала в глаза или рот. Ветки деревьев хлестали по лицам людей и коней, оставляя на лицах первых красные кровоподтёки, а вторых вгоняя в ещё большее отчаяние, вызванное неумолимо бешеной скачкой, из-за которой конские сердца норовили вот-вот вырваться из мощных бугристых от развитых крепких мускулов грудных клеток. Нескончаемому густому лесу не было видно конца и края, запыхавшиеся воины и животные с мольбой бросали взгляд на Птицу-Сирин в надежде, что ещё чуть-чуть и она выведет их к пёсьеголовому Паромщику, который зальётся своим лающим смехом при виде решивших покинуть Остров авиридов. Но лес беспощадно продолжался, испытывая силу воли гостей Острова. Если бы Белеса и Стипе ехали бы шагом, они бы услышали прекрасный хор лесных птиц, радовавших мир своими высокими голосами. Ласковые теноры, бархатные баритоны и грудные басы, подчёркивающие красоту высоких нот, сливались в удивительные мелодии, по красоте с которыми не могли сравниться даже самые красивые песни, звучавшие в княжеском зале для пиров в авиридской столице. Ни один гусляр, баян или певец не сыграл бы такую музыку. Но воины ничего этого не слышали, поскольку в их ушах стоял только шальной свист ветра, развевающего их волосы и плащи.
