— Я опять вынуждена признать Вашу правоту. — Полина произнесла это без всякого сарказма. Вероятно, она хорошая учительница, если не позволяет себе поиронизировать над чужой бестолковостью. — Но мы не об обязательствах, а об интеллигентности. Не может человек, открыто провозглашающий: «Я никому ничего не должен», признаваться интеллигентом. Зовите его как хотите — работником умственного труда, творческой личностью, представителем креативного класса, но не называйте интеллигентом. И Булгаков-то, кстати, это понимает. Если помните, отказ якобы «положительного» профессора помочь детям вызывает у «отрицательных» Швондера с компанией настоящую оторопь! Так вот, это реакция не Швондера, а самого Булгакова.
Полина сделала жест рукой, чтобы усилить эффект от своих слов. Вряд ли она специально изучала ораторские приёмы, они рождались из её убеждённости и искренности.
— Подлинный интеллигент всегда стремится жить не для себя, а для людей, — продолжала она. В этот момент мне показалось, что дискуссия со мной отошла для неё на второй план, она просто высказывала собственное кредо. — Интеллигентом того или иного человека делают не ум, не знания, не тихий голос, не внешний лоск и не любовь к опере, а особое состояние души. Интеллигент с уважением относится к любому человеку, он болеет за общее благо, это всегда человек с больной душой.
— Душевнобольной? — Вот в чём я несравненный мастер, так это в умении отпускать глупые шутки. Между тем Аскольд Иванович не раз предупреждал: в разговоре с умным собеседником зачастую лучше промолчать. И главное, как в том анекдоте — не чихнуть. А то может получиться конфуз. Похоже, я чихнул…
— Не иронизируйте, вы понимаете, что я имею в виду. — Полина задумчиво посмотрела на меня, словно оценивая, и добавила: — Думаю, что понимаете… — Затем она, как бы взяв новый разбег, энергично продолжила: — Интеллигент сопереживает, принимает близко к сердцу чужую боль — боль соседской семьи или боль своего народа. Интеллигентность — это характеристика не ума и образованности, а нравственности человека. Поэтому интеллигентом может быть и простой рабочий или крестьянин, если он поднялся до вершин духовного развития.
Моя спутница замолчала, а потом закончила уже спокойным тоном, без эмоционального напора:
— Профессор Преображенский из принципа отказался пожертвовать детям пятьдесят копеек, а вот Илья Сергеевич, когда получил губернаторскую премию, всю сумму отдал школе. Мы на эти деньги закупили физические приборы, реактивы для кабинета химии, книги для библиотеки и много ещё чего полезного и необходимого. Он хороший человек — это самое лучшее, что можно сказать о любом из нас. Так кто, по-Вашему, настоящий интеллигент — профессор Преображенский или Илья Сергеевич?
Я решил не отвечать, потому что возразить было нечего, а признать правоту не позволило мужское самолюбие. Вместо ответа я спросил:
— Вы считаете, что в булгаковском «Собачьем сердце» вообще нет положительных персонажей?
— Нет, почему же! Вы забываете про собаку Шарика! — Засмеялась Полина.
— Всё-таки вам следовало стать учителем литературы.
Но Полина оказалась то ли нечувствительна к лести, то ли выше неё:
— Повесть Булгакова читали вслух в клубе. Она задела за живое наш народ, и её долго обсуждали. Схлестнулись разные точки зрения. Так что я вам изложила не своё, а общественное мнение относительно личности профессора Преображенского. Но я с ним полностью согласна.
Так, разговаривая, мы спустились с вулкана. От посёлка нас отделял последний спуск с холма. Тропинка шла круто вниз, но после вчерашнего шторма почва стала влажной и скользкой, поэтому Полина предложила спуститься более пологим, но и более длинным путём. В общем, я с ней согласился, но, в силу обычного мужского авантюризма, решил попробовать: а что, если спуск по тропинке всё-таки возможен? Сделал пару шагов вниз по склону и вдруг, совершенно неожиданно, заскользил по глинистой поверхности, оставляя сапогами на ней две неровные полосы. Я ещё успел оглянуться, чтобы увидеть испуг в глазах Полины. Самое неприятное, я уже ни на что не мог повлиять: все мои усилия уходили на то, чтобы просто не упасть, любая попытка изменить положение ног и тела привела бы к неизбежному падению. В первый момент мне удалось устоять на ногах, но из-за крутизны склона скорость скольжения резко возросла, я потерял равновесие и со всего размаха шлёпнулся «мягкими тканями» прямо в грязь, однако и в сидячей позе продолжал стремительно лететь вниз. Несколько раз я вставал на ноги, но они не находили упора, скользили по склону, собирая под подошвами резиновых сапог комья полужидкой глины, и всё заканчивалось очередным падением. Попытки затормозить скольжение, хватаясь за траву и ветки, ни к чему не привели, я только ободрал руки и лицо о какие-то колючие кустики.
